Бытие

Валерий Бодров [Valeri] | 24.12.2025 в 12:58:20 | Жанр: Рассказ

Бытие
 
     Он вышел на пенсию по выслуге лет и имел тринадцать положенных тысяч от министерства обороны, потом ещё две восемьсот пожизненных ветеранских за вооруженные прогулки по воюющей Чечне. Подрабатывал охранником сутки через трое. Короче не бедствовал. Любил прихвастнуть в праздничной компании, что ему удалось упорством и терпением вырвать у государства, пусть не большой, но денежный кусочек пирога, что немаловажно в наше неблагополучное для пенсионеров время. Обычно, Анатолий Иванович, рассказывая о своих достижениях, медленно и со знанием вопроса крутил в пальцах папироску. Затем, её многозначительно раскуривал, как апофеоз цельного жизненного пути, сурово и задумчиво глядя впереди себя, словно снова проходил по этой нелёгкой дороге. Вдыхал с наслаждением дым победы над хитрыми государевыми слугами, обложившими его различными препонами на пути к заветной цели, но с честью им пройденными. Потом, принимал под фанфары тщеславия от растворённых в алкоголе и приманенных дармовой папироской слушателей фразу: «Такой молодой, а уже пенсионер. Повезло!»
     Таким вот нехитрым способом Анатолий Иванович утверждал своё положение в привычном для него мире. Обычно, удивлённой похвалы, оставленной в его сознании, курящим собеседником, хватало до следующего календарного праздника или простой выпивки в гаражном кооперативе, где уже все знали кто он, и что он, но всё равно слушали, потому что разговаривать более было не о чем. Таким образом, Анатолий Иванович понимал, что ему делать по жизни и как себя вести с окружающими: немного свысока, с правильной ленцой, и чтобы после случайного якобы воспоминания, за случайной якобы выпивкой, оставались в собутыльниках проблески зависти, тлели и дымили, в израненной постылой работой судьбе,  старой ветошью слова: «А ты вот так не смог! Так что иди, работай ещё лет тридцать и помни, кто ты есть».
     А он? Что он? Обласканный своими устоявшимися представлениями и высиженным в штабной дежурке прошлым, уходил домой к жене, которая зависела от него: от его денег, от его милости, и пусть небольшой, но славы образа - всё-таки бывший, и парадная форма с погонами, в которой он маршировал по закрытому плацу отдела внутренних дел, ещё висела в шкафу.
      Жизнь бы так и шла потихоньку, провинциально, и наверняка воплотилось бы в сыне, рождённом в назначенные сроки, и отправленным в школу на год раньше, чтобы не отсвечивал своей гениальной физиономией в непримиримых зрачках папаши. Но, как всегда провидение, гораздое на всякие заковыристые штуковины преподнесло неожиданный подарок. Жена, видите ли, имела небольшой талант к пению. И различные уроки для разрабатывания голоса, которые она посещала почти незаметно и тихо из раза в раз, вылились, наконец, в первый, определённо понравившийся публике концерт в местном дворце культуры. Тут-то Анатолия Ивановича и хватил русский «Кондратий», приходящий ко всем, чей человеческий образ не был занят с рождения размышлениями о красоте мира, а теперь маялся привычной пустотой внутри своего «я», и с презрением посматривал на другие, по-своему наполненные, творческие души. Отчасти, испытывая уколы зависти и разочарования в себе самом, отчасти, не понимая смысла происходящего.
     Он сидел после концерта в коридоре собственной квартиры один (жена ушла отмечать удачное выступление в новогоднее кафе с новыми друзьями), звали и его, но он категорически отказался, и даже сбросил с себя захватившие его женины руки: «Да, занят я! Да, дома у меня дела!» - Настойчиво, с досадным пренебрежением, повторял он. Хотя дел у него никаких и не было вовсе, а если бы и нашлись, то отложить их не составило бы большого труда.
     А теперь сидел на полу в ботинках и шубе, держал пыжиковую шапку в руке, и, зажмурив до синих кругов веки, не знал, не мог постичь умом, спрятанным в коробочку жизненных правил, что ему делать дальше. А делать что-то нужно было обязательно, потому что нельзя, чтобы вот так всё перевернулось.
     Раньше всё было понятно, он главный, он есть!… А теперь? Что теперь? Он вдруг с ясностью провидца осознал, что жена больше не принадлежит ему. А этот её наполненный неземными гармониками голос, заставивший мурашки всего переполненного зала дома культуры бегать чуть ли не по потолку, - пугал. «Откуда он взялся-то, голос этот? Без разрешения, понимаешь! Самопроизвольно как-то взялся! Возмутительно!» Анатолий Иванович и сам было прослезился от нахлынувшего непонятно чего на концерте, но мастерски сделал вид, что чешется глаз. «Вдруг увидит кто, что муж на жену слезу роняет. Нехорошо это! Позор! Жену нужно держать в узде. Жена должна знать своё место».
     «Всё, конец тихой совместной жизни, - думал он, привалившись спиной к выцветшим обоям, - экий неудачный момент случился со мной! Проморгал! - Цокал он языком, - И никак теперь нельзя было открутить всё назад».
     Маша вернулась домой за полночь.
     Румяная и вывалянная в снегу, пышущая жаром со счастливым зимним задором на щеках. Скинула сапоги прямо на пол, к ним и шуба свалилась с крючка, продолжая развесёлую свалку. Тут же начала рассказывать мужу, как всё было замечательно, и что уже назначили день нового выступления, и теперь счастье, счастье, кругом одно лишь дивное счастье! Однако Анатолий Иванович молча оделся и пошёл курить на улицу, сдерживая в себе беспричинный гнев и вдруг выплывшее наружу негодование. Он толкнул Машу, и она упала на диван, и замолчала, ещё не понимая, что происходит.
     С этого дня и началась другая жизнь у бывшего старшины. Он всё больше молчал и глядел исподлобья, словно был взят в полон, ненавистным врагом. Начал выпивать перед обедом две рюмки водки вместо одной, частенько к вечеру приканчивал и всю бутылку. Развёл на подоконнике огород из огурцов в разрезанных наполовину картонных стаканчиках от кефира. Перестал убираться в квартире, всем своим видом показывая, что это не его забота. А при попытке жены полить его проклюнувшиеся ростки огурцов, процедил ей сквозь зубы: «Я же не лезу в твоё пение, и ты не лезь в мой огород!»
     У Маши один за другим происходили концерты, которые Анатолий уже просто игнорировал. Предпочитал их не замечать ни снаружи, ни внутри себя. А они, как океанские многопалубные корабли, набирали всё больше и больше пассажиров, готовых унестись в необычный круиз из редких звуков с остановками на разных континентах с разными языками. Перед кассой местного Дома культуры  в день её концерта люди выпрашивали друг у друга лишние билетики, настолько всё было серьёзно, в смысле проданных мест. И администрации заведения таки пришлось выставлять в проходы дополнительные стулья, быстро собранные по всему зданию.
     Она выступала и возвращалась домой исполненная счастья и с редким мудрым покоем в зрачках чуть зеленоватых глаз. А поскольку она была женщина уравновешенная и неприхотливая в быту, как всякая среднерусская красавица, то редко поддавалась на мужнины провокации, с назло разбросанным мусором и проквашенной едой на плите. В основном всё сводилось к шутке. И тогда Анатолий обмякал. Ему начинало казаться, что нет ничего страшного в том, чем занята его супруга. Он застывал в кровати у неё под боком немного пьяненький, проваливаясь в тёмный свой бескомпромиссный сон, и открывал глаза неожиданно, тревожно, когда Маша собиралась утром на работу или на репетицию.
     «Когда вернёшься?» - С нескрываемым ехидством вопрошал он, делая вид, что всё-таки ему всё равно. Водил глазами по жёлтому в протечных разводах потолку, напоминавшем карту луны; по грязным обоям, начавших своё разногласие со стенами ещё при бывших хозяевах квартиры; по облезлому, чуть хромому серванту, иногда по ночам переступавшем с одной усталой ноги на другую, короткую, со скрипом и позвякиванием соскучившихся по дружескому застолью предметов, доставшемуся от умершей бабки вместе с пожизненным содержимым; по шифоньеру, у которого одна половина лица была оклеена модными вырезками из глянцевых журналов, скрывая полированную отслоившуюся небритость, а вторая держалась на язычке от старого галстука и уже какой год желала что-то сказать приоткрывшимся снизу ртом.   
     Маша иной раз ничего уже не отвечала на такие капризные вопросы мужа, и лишь тихо целовала его в обиженную не совсем хорошо выбритую щёку: «Ребёнка из школы встреть!»
     Но настало время, когда уже сводить всё к шутке не получалось.
     Как-то раз вернулся Анатолий Иванович чуть под шафе из гаражного кооператива, где периодически чинил свои Жигули, у знакомых в тёплом помещении. И когда вошёл в квартиру, то был несколько озадачен.
     На кухне послышалась возня. Анатолий Иванович насторожился. «Странно! - Мелькнула мысль, - Маша ещё должна быть на работе, сын в школе! Таки воры?». Он громко протопал на кухню и, открыв дверь с мутным стеклом обомлел.
     Зэк по кличке «Козырь» сидел собственной персоной на его любимой табуретке, перед ним стояла початая бутылка водки и рюмка. «Ты, это как здесь? - Смог промямлить Толик. «Воооот! - Начал многозначительно «Козырь», - Пойми меня правильно, брателло, ты хоть и мент в душе, но мужик неплохой!» «Козырь» вытащил из кармана вторую рюмку и налил водки себе и Толику. «Присаживайся, выпей за скорбь ушедшего года. Помню, как ты нас охранял: сигареты приносил, разговаривал вежливо. И я решил тебе помочь. Мы ведь должны друг другу помогать. Правильно, братиша!? Ты ведь такой же, как и я, только по другую сторону баррикады». «Ну, ты меня с собой не ровняй! - Возмутился Анатолий, - ты преступник, уголовный так сказать элемент, а я старшина полиции!» «Козырь» махнул ещё одну рюмку водки и подлил Толику: «А кто у бабки жениной заначку из шкафа спёр? Промеж простыней в пакетике лежала. Аааа? Бабка то померла, а ты машину себе купил и ни жене, ни тёще ничего не сказал!» «Откуда ты…, - Толик чуть не поперхнулся. «Оттуда, оттуда, - продолжил «Козырь», - все под одним небом ходим. Я про тебя всё знаю. Ты и у тёщи потом деньги из комода таскал, мало тебе боевых было. Да только тёща не такая дура оказалась, сразу заметила. «Да, я тебя сейчас!» - Толик встал и замахнулся на «Козыря». Но не тут-то было, уголовный элемент ловко увернулся, захватил у Толика руки за спиной, прижал его лицом к холодильнику, так, что магнитик обозначающий год свиньи по китайскому календарю, упёрся твёрдым пятачком ему прямо в глаз, и прошипел сзади в ухо: «Ты мил человек, не рыпайся, не затем я пришёл, чтобы своих сдавать. Так напомнил, кто ты есть на самом деле. Садись выпей ещё со мной, расскажу тебе кой чего».
     Анатолий сел на место. Желваки его ходили, пальцы подрагивали от разгоревшейся ярости, и он опрокинул в рот ещё одну рюмку водки. «Баба твоя, - начал снова говорить «Козырь», - спуталась с начальником дома культуры. Говорю тебе это, как мужику. Разберись со своей бабой! А то как-то не по-пацански получается: чел ты неплохой, хоть и мент, а баба твоя тебя кинула. Разберись, разберись, на то мы и существуем, братаны, чтобы предупреждать друг друга». Потом нежданный гость снова махнул рюмку водки и занюхал процесс рукавом спортивной курточки «Адидас», три ярко белые полоски, которой не давали памяти Толика покою. «В этой курточке видел я его последний раз в камере СИЗО!» - Подумал он невзначай, но поскольку был зол и отчасти пьян, то не придал этому особого значения.
     «Некогда мне тут с тобой более сидеть», - сказал «Козырь» через долгую паузу. Встал, и, прихватив остатки водки в бутылке, вышел. Анатолий Иванович слышал, как в коридоре хлопнула входная дверь.
     Он ещё долго сидел один на кухне, медленно соображая, откуда мог в его квартире взяться «Козырь». Мысли ворочались тяжело, словно булыжники в каменном карьере, где когда-то он по молодости работал шофёром. Возил добытую взрывниками породу на плавильный завод. «Ах, да,… Маша!» - Вспомнились вдруг слова гостя, - «Во всяком случае, нужно проверить информацию. Эти «братаны» соврут не дорого возьмут. А ведь всё может быть! Где она пропадает вечерами? Говорит на репетиции. А репетиции в Доме культуры. А там кто? Начальник этого самого дома! Вот курва недобитая!» Злость и ненависть наполнили совершенно пустой сосуд души Анатолия по самое горлышко. Зрачки налились красным, кулаки сжались до синевы в костяшках, и казалось, сейчас могли разрушить всё, что попадётся им на пути. Попалось дверное стекло кухонной двери.
     Через несколько минут Анатолий очнулся от того, что его штаны намокли. Он лежал на полу посереди собственной кухни на толстых осколках дверного стекла и сильно хотел в туалет по-маленькому. Одна рука была разбита в кровь, другая держала железный чайник, из которого на пол текла вода, создавая под ним прохладную лужу. 
     Он и сам не совсем понял, как оказался в машине, интенсивно пережёвывая колючий  лавровый лист, чтобы отбить запах алкоголя для гаишников. Да, и кто его тут остановит, он же свой и справка у него имеется именно об этом. Он ехал на дачу в деревне на своей старенькой Оке, и застрял, свернув с трассы в сугробе, как искал в промороженном подполе зарытый в песок штык-нож от немецкой винтовки, как потом гладил его лезвие, сидя в тёмной и холодной комнате нетопленого дома и пускал ртом пар. За окном горели сизоватые уличные фонари. Потом вернулся домой, притихший, обуздавший злобу до поры до времени.
     А дома всё уже ужинали. Сын как всегда ничего не доел и отправился к своему компьютеру, а Маша наложила пельменей со сметаной отцу семейства и позвала за стол.
     Анатолий Иванович с опаской пошёл к кухне, и, свернув за угол коридора, увидел, что стекло на двери совершенно цело, а за ним горит приветливый тёплый свет плафона и голос жены второй раз зовёт его к столу.
     Он вошёл, потрогал рукой стекло, а вторую руку замотанную тряпицей прятал за спиной. «Когда стекло успели вставить?» - Буркнул он себе под нос вопрос. «Какое стекло Толь?» - переспросила Маша. Тут Анатолий Иванович решил не усугублять ситуацию и просто сел есть. «А что с рукой?» - Маша взяла его за перевязанную руку и стала разматывать тряпку. Анатолий хотел было отдёрнуть руку, но прикосновения жены успокоили его и он сказал виновато: «Порезался, в деревню ездил». Маша развернула остатки тряпки. «Где ж ты порезался? Совершенно целая рука. Ударился, наверное, просто, а в темноте подумал что порезался. На даче там сам чёрт ногу сломит». Анатолий Иванович смотрел, смотрел на свою целую руку, потом взял ложку этой рукой и начал класть пельмени в рот, макая их в горку сметаны на краю тарелки.
     Ночью Анатолий проснулся от того, что кто-то позвал его. И голос этот был настойчивый и странный. Шептал откуда-то из коридора, то громче, то тише: «Перепрятать штык надо, найдут ведь и всё дело сорвётся. Перепрятать нужно!» Он сунул ноги в ночевавшие возле кровати тапки и крадучись направился на голос. Но тапки сильно шаркали по немытому давно полу, хрустели соринками песка, шуршали подошвой о бугристый линолеум. Тогда он снял тапки, взял их в руки и на цыпочках двинулся дальше. Голос явно исходил из зеркала, висевшего в прихожей. Он подошёл к нему, и амальгама засветилось изнутри красноватым, в этом облаке появилось лицо «Козыря» и прошептало достаточно отчётливо: «Перепрятать нужно, паря, ты чё! Всё дело завалишь!» Тогда Толик прокрался к вешалке, и в кармане шубы нащупал завёрнутый в тряпку штык, вынул его, и так же тихо, на цыпочках, двинулся в туалет с тапками и штыком в руках. Там за сливным бачком и схоронил орудие, привезённое из деревни.
     На обратном пути хотел припугнуть «Козыря», который так бесцеремонно влез в его зеркало, но тут в прихожей зажегся свет и он увидел своё сгорбленное отражение в зеркале в одних трусах и с тапками в руке. Маша смотрела на него из проёма двери спальни и сказала с язвительным смешком: «Чё это ты тут шаришься по ночам? Тапки что-ли потерял?»
     Субботнее утро было похмельным и суровым в своём желании напиться как можно больше воды. От этой бестолковой жидкости у Анатолия Ивановича только распирало живот. Тогда он тайком, пока все спят, накапал себе сто грамм из припрятанной за холодильником бутылки и сразу приобрёл ясность мысли. Жизнь уже не казалась такой мрачной и вчерашнее приключение было больше похоже на бесконечный дурной сон. Он с удовольствием начал готовить завтрак, а пока готовил, ещё пару раз приложился к горлышку. Водка уже не обжигала, а приятным теплом разливалась по телу. На запах яичницы с колбасой пришла Маша. Стала готовить кофе. Воодушевлённый выпитым Анатолий Иванович разговорился: «Я тут на нашей Окушечке в деревню ездил…».
Маша посмотрела на мужа удивлённо: «На какой Окушечке, ты же уже другую машину купил». И тут Анатолий Иванович стал припоминать, что он действительно купил другую машину, тоже Жигули, но большую и новую. «Прости, прости, что-то оговорился по привычке!» - пробормотал он смущённо. «Так что там, в деревне?» - переспросила Маша. «А ничего, просто дом проверил», - ответил несколько озадаченный Анатолий. Он точно помнил, что ездил в деревню на старой машине, и как вытаскивал её из сугроба, и как сидел в пустом тёмном доме, и как откапывал немецкий штык в подполье. После завтрака он зашёл в туалет, проверил, хорошо ли заперта дверь, сунул руку за бачок унитаза и нащупал пальцами стальное лезвие штыка.
     Чуть позже, Маша собралась на репетицию в дом культуры, сын отправился на реку кататься с горы на «ватрушке», а Анатолий, наливая себе очередной полтешок, сидел задумчиво на своей кухне и никак не мог осознать происходящее. Почему-то вспомнилась Чечня, где они, вооружённые до зубов, залезали в пустующие дома, производя зачистку, и в каждом доме был подвал или погреб, откуда он выносил и варенье из алычи, и вино, и разные там закуски. «Хорошее было время», - подумал скоротечно Анатолий, - «А теперь вот огурцы на подоконнике, нужно пойти полить». Он подставил кружку под струю воды и стал ждать пока наберётся полная. Вода, однако, не торопилась, хоть и текла полной струёй. Он всё ждал, ждал, а вода словно издевалась над ним. Пусто было в кружке. Тогда он треснул по крану пятернёй и вдруг увидел, что воды уже полная мойка, сливное отверстие забилось тряпкой, и она вот вот вытечет на пол, а кружку он почему-то держит у носика заварочного чайника, стоявшего рядом. «Что за бред со мной происходит?» - крикнул он в сердцах. Выключил воду, зачерпнул из мойки кружку воды и пошёл в другую комнату, где на подоконнике уже вовсю завивались плети огурцов, заправленные стебельками на специальные натянутые ниточки.
     К своему удивлению, Анатолий Иванович обнаружил на зелёных стеблях огромные плоды огурцов. Они висели зелёными пупырчатыми бананами, а некоторые были похожи формой на баклажаны. «Вот так да!» - Воскликнул он от радости, и даже ненависть к Машиным репетициям в доме культуры стала растворяться в незнакомом чувстве радости и гордости за своё дело. «Вот так огурцы! Ай, молодец старшина!» - Похвалил он сам себя. «Значит можно добиться того, что хочешь?! Значит можно!» Он взял кружку и стал аккуратно лить воду под стебельки. Картонные коробки из под кефира, откуда произрастали стебли,  уже почти размокли, того и гляди разлезутся совсем. Из некоторых лопнувших на склеенных стыках, уже торчали белые корешки. Вода попадала в землю и тут же просачивалась на подставленные под коробочки блюдца.
     Вдруг он услышал очень ясно и чётко, что кто-то сказал: «Дурак!» Анатолий оглянулся, в комнате никого не было, и решил продолжить полив. И вдруг снова: «Дебил стоеросовый!» Тут он краем глаза заметил, что один огурец поморщился и даже вроде повернулся сам по себе. Тогда Анатолий Иванович посмотрел на огурец. С зелёной кожицы огурца на него глядело лицо, и это лицо морщилось и сроило рожи, а потом снова произнесло маленьким бородавчатым ртом: «Тебя бы хлоркой поливали, гад! Отстаивать воду нужно! Отстаивать!» Толик уронил кружку на пол и отпрыгнул назад, насколько позволяла его прыгучесть. И тут он увидел, что к нему повернулись своими лицами все огурцы и сказали хором: «Ты обещал со своей бабой разобраться, трус поганый. Беги быстрей, она сейчас в доме культуры с начальником зажигает: танцы, манцы, зажиманцы!» Тут огурцы засвистели, заулюлюкали, заржали диким хохотом.
     Опомнился Толик только на улице. Он шёл в одном валенке на босу ногу, вторая нога была вообще без всего, на нём были из нательной одежды только трусы и сверху накинута шуба. Под ней он сжимал штык, который под дикое улюлюканье огурцов смог таки вынуть из-за сливного бачка в собственном туалете. Он шёл и думал: «Щас убью, и отвяжитесь от меня козлы драные! Щас! Щас!»
     Так он шёл по зимним праздничным улицам своего городка и некоторые жители, смотрящие из окон тёплых квартир, и даже редкие прохожие стали обращать на него внимание. Идёт человек, что-то бормочет под нос, в одном валенке, вторая нога босиком, без шапки. Да и пусть себе идёт. Мало ли кто тут ходит, а у нас свой праздник, своё застолье, свои тараканы оливье жрут.
     Таким его и принял полицейский наряд на подходе к дому культуры. Узнали в лицо, жене сообщили, отвезли в больницу, где на следующее утро он и очнулся под капельницей, а рядом сидела Маша.
     «Сынка! Сынка, ты мой, - так называла она своего мужа в минуты особой нежности, - что стряслось то с тобой, муж мой Анатолий?» А он лежал и молчал. Молчал, молчал и молчал и только искоса поглядывал на цветущую герань на больничном подоконнике. И всё стало по-старому, только снег кружит и кружит за окном, а Анатолий Иванович всё смотрит на него и смотрит. Моргнёт обоими глазами резко так, словно что-то ещё увидеть хочет, и снова смотрит, и смотрит, и молчит.
     Навестил его и я в этом заведении. Он мне по древу родственных связей приходился седьмой водой на киселе. Ну, ведь такое дело, не каждый день человек так пропадает из виду. В общем, разговорились мы и даже по сигаретке выкурили в больничном помещении для задымления пациентов. Он мне и рассказал эту историю, не смог больше в себе держать. Так я его и спросил: «А штык-то, штык-то немецкий куда делся? Ты же его под шубой нёс?» Он замялся было, померк даже как-то, но потом признался. Мне ли? Самому ли себе? «Да, не нашла полиция никакого штыка! Не нашла и всё тут. В тряпке, что я нёс под шубой, конфета была завёрнута. Такая, знаешь детская длинная, очень длинная, в праздничной завёртке розовой с синими полосками. Леденец! Просто леденец».
 
14.01.2020.
 

Свидетельство о публикации №12614 от 24.12.2025 в 12:58:20

Войдите или зарегистрируйтесь что бы оставить отзыв.