Смысл игры

Валерий Бодров [Valeri] | 24.01.2026 в 20:47:19 | Жанр: Рассказ

Смысл игры

Да плевать мне на правду. Я счастья хочу — «Прекрасные и проклятые». (Френсис Скотт Фицджеральд)

     Когда Маша приснилась Никитскому первый раз за долгие годы после давнего расставания, он не придал этому факту особого значения. Также пил свой любимый зелёный чай в отсыревшее за ночь майское утро. Двойные рамы одинокой квартиры, сохраняли уют, даже покрытые снаружи сплошным бисером выступивших капель росы, словно холодным потом в ознаменование тяжёлого сна.
     Намазывая тонким слоем чуть замёрзшее масло, добытое из индийской железной маслёнки тупым столовым ножом с насечками на полукруглом кончике, на тонкий тост подсушенного зернового хлеба, он напевал достаточно громко, не стесняясь соседей за обоюдно проблемной стеной, арию Мистера Икс из любимой оперетты. Нож оставлял в масле на верхушке бутерброда ровные бороздки, что каким-то образом подводило созерцание этого процесса к, безусловно окультуренному принятию пищи.
     А сон действительно оказался тяжёлым. Напоминающий все подробности расставания и мучительное его бездействие после оглушительного развода. Дело в том, что Никитский, по какой-то непонятной медицинской причине, не мог иметь детей. Когда же это выяснилось, Маша, как всякая молодая женщина, поспешила найти себе другого, более плодовитого супруга. Ни о каких искусственных оплодотворениях речи не шло, она была категорически против. А влюблённый до кончиков пальцев Никитский, так и остался со своим чувствами и нереализованной брошенной любовью один на один. Душевные мучения его продолжались потом несколько горьких и безответных лет, которые он преодолел с трудом: перестал доверять женщинам, построил себе холостяцкие бастионы для защиты от любых амурных посягательств, и казалось, теперь был абсолютно счастлив своим одиночеством. Сейчас, в глубине своего возраста, он даже гордился этим состоянием. Его многочисленные холёные подруги, других он не признавал, называли его «идеальным любовником», «мужчиной без последствий», чем он и пользовался, помятуя о том, что чудес в этой сфере бытия не бывает. И уж если что-то случилось в организме, то к норме уже никогда не вернётся, как не лечи. Ему даже нравилось обходить, стороной аптеки с противозачаточными приспособлениями, придуманными, как ему виделось, лишь для того, чтобы усмирять свои страхи. Однажды Никитский попытался подсчитать, сколько средств он сэкономил от такого неожиданного по началу подарка судьбы, но вычисления были не его коньком. Посему он просто наслаждался безответственным поведением с противоположным полом и не подпускал ближе кровати к своему очерствевшему «Я» ни одной женщины.
     День сегодня выдался тихий, солнечный. К полудню жаркими протуберанцами, вспыхивающими то тут, то там в любопытных зрачках наблюдателя, из атмосферы была выгнана вся морось. Что-то чирикало в соснах над головой, что-то плескалось в невидимой за камышами глади паркового пруда. Никитский сидел на лавочке, прикрытой куполообразными ветвями старой ивы, и разглядывал носки своих начищенных ботинок. Ещё ему нравились блики вперемешку с тенями в тон слабому движению ленивого воздуха бесшумно скользящие, и по ботинкам, и по морёной скамейке; нравилось близкое гудение невидимых шмелей, запах карамельного кофе из небольшого ларечка напротив.
     Выходной день расцветал в полную силу.
     Уже с лёгким сердцем он вспоминал первые измены Маши, когда всё ещё было не ясно. И сам себе он ещё был не раскрыт, а женский инстинкт заставлял его жену уходить, искать чужое семя. Возможно чтобы доказать себе, что она обычная женщина. А потом он находил её дома, всю измятую и потрёпанную, как ему казалось, зацелованную и благодарственно томную. Хотя с виду было всё прилично – никаких зацепок. Но разве шестое чувство обманешь. И запах, запах, откуда этот резкий запах лжи и обмана. И главное, - винить то некого.
     «Да что это я, в самом деле!? - Сказал сам себе вслух Никитский, - Нашел, о чем погоревать! Что за глупости в голову лезут? Она то, небось, про меня даже и не вспоминает. У меня и насиженная работа, и собственный круг близких друзей. Я в городском хоре ведущий голос, наконец! Зачем мне эти возрастные терзания».
     Но почему-то, вопреки всем его сегодняшним стараниям и отговоркам, какой-то недоброжелатель из хранителей памяти с ехидной усмешкой, подсунул ему картинку, да нет, целое глубокое воспоминание. Как Маша пришла к нему уже разведённому беременная с упругим животом, тихая такая, ласковая и податливая. Он уже теперь и не помнил, что ей нужно было в тот последний незапланированный день в копилке его счастливых с ней мгновений. Получилось так, что и она вроде тосковала по их совместно нажитому, приобретённому, немного литературному и насквозь поэтическому миру. Поэтому видимо и пришла, заигрывала с ним, притягивала его бархатными нотками своего грудного голоса. Они даже вместе почитали Бродского, что-то из раннего – «плывёт кораблик негасимый…» . Помнится он ей тихонько спел своим глубоким баритоном и она опустила голову на его плечо, сидя рядом. Вздохнула, дрогнув всем телом. И он вспыхнул от её близости, от её родного пряного запаха тела, в котором уже билась другая жизнь, чужая жизнь, повалил её на супружеский диван, словно пьяный от вдруг проглоченного стакана водки и ласкал её, ласкал. Пока вдруг она не прекратила его гормональное помешательство резким окриком: «Стоп!» Тут же стала одеваться: держа губами маленькую заколку и собирая обеими руками длинные рассыпанные волосы в толстый хвост перед зеркалом в коридоре, одновременно пытаясь вставить ножку в опрокинувшуюся туфлю и ушла. Навсегда.
     Вечер принял чуть захмелевшего «идеального любовника» в объятия квартирной тишины. Никитский привычным движением свернул голову пятой или шестой бутылке пива и уже ленясь налить её медленной струйкой в специальный высокий бокал, устроился на привычной просиженной лунке дивана перед необъятным телевизором. Похрустел немного чипсами из шумного цветного пакета. Пощёлкал программами на новенькой лентяйке. Выключил разноцветный, бестолковый и шумный экран. Понял, что голоден. Прошлёпал босиком на кухню и достал из умного холодильника, осветившего его со встроенного монитора списком продуктов не годных уже к употреблению, пачку сосисок. Тут же оторвал с упаковки припаянную слюду и достал две, нет три мясные палочки. Начал чертыхаясь сдирать с них прилипчивый розовый целлофан. Поискал хоть какого-нибудь хлеба. Не нашёл. Заплесневелый, весь в синеватых пятнах, обрезок зернового выбросил вместе с упаковкой. «Странно, утром ещё был нормальный», - пролетела сквозная мысль. Стал жевать так, разминая языком ароматную почти химическую мякоть. Вернулся чуть разочарованный вкусом продукта в своё диванное кожаное седло.
     В таком вот умиротворённом состоянии и застал Никитского второй сон про Машу. Она явилась к нему на старую квартиру, где они раньше проживали. Позвонила в дверь. Он открыл, и ещё не понимая, что это всего лишь ехидная насмешка другого, тонкого мира - обрадовался. Маша стояла с большой зимней коляской. Тут же втолкнула её в тесный коридорчик, объединяющий в себе три квартирных двери, и словно ничего не случилось, словно не было всех этих досадных лет, прожитых без неё, вошла, бережно вынула ребёнка. Положила его на большой супружеский диван, который он после развода благополучно продал. Разделась сама. Почти совсем, почти ослепила Никитского своим недосягаемым светом. Да так и стала ходить из комнаты в кухню из кухни в комнату, мешая в стаканчике еду для малыша. Потом пришла и к нему: стосковавшемуся, забытому, обречённому на бесславное существование, окаменевшему сердцем, совершенно потерянному, но теперь счастливому. Молчаливо счастливому, потому что даже во сне Никитский не знал, что сказать ей сейчас. А ещё потому, что было так сладко, так по-простому. Он слушал её дыхание наполненное желанием, ловил устами знакомые мягкие губы, поддавался её послушным страсти пальцам, которые делали всё так, как следовало бы любящей женщине это уметь делать.
     Проснулся «идеальный любовник» от того, что почувствовал необычайный прилив сил внизу живота. Хотелось в туалет и в то же время не хотелось. Пришлось упорно ждать, пока спадёт сонный морок. Пиво не желало вытекать через столь напряжённый орган. И когда дело было сделано, Никитский, в бессовестных, оживших от её внезапного появления чувствах, упал на свою застеленную ещё вчера утром кровать. Вдруг понимая совершенно и абсолютно чётко, что ни одну женщину он не хотел, так, как свою Машу. Ни одну из многочисленных холёных, рыбогубых подруг в изобилии порхающих вокруг него. Ни одну.
     «Что это за сны такие, будь они неладны, - думал он рассеянно, ещё продолжая ловить остатки нежности, оставленные любимым фантомом, - вторую ночь подряд». Но страх впасть снова в бессмысленные бесплодные страдания, очутиться снова среди ночи, тоскуя по любимому человеку на последнем пределе души, заставил его отмахнуться. «Нет, не стоит начинать, - размышлял он уже трезво, - эта меланхолия сведёт меня с ума. Поеду сегодня к этой, как её - Татьяне. У неё всегда найдётся толика тепла, пусть и не совсем для меня подходящего. А что делать? Что же делать? Где же его взять это нужное тепло?»
     Никитский плавно повернул руль и почти на цыпочках, если они где-то есть у автомобиля, въехал на знакомую парковку перед семнадцатиэтажным многоквартирным домом. Его обычное место было занято. Встал рядом. Отстегнул ремень безопасности, без которого машина в начале движения всячески ругалась и не желала трогаться с места. Вышел в весенний полдень. Решил закурить. Почему-то волновался, хотя раньше не замечал за собой такой странности. Двор шумел подросшими берёзками. В песочнице играли дети, а на её низком бруствере сидела иссохшая бабушка подозрительным взглядом, охраняющая отроков. Вокруг детской площадки с пластиковой горкой и несколькими домиками для гномов, работники в синих спецовках устанавливали забор: кувалдой забивали железные трубы в землю. Короткий железистый звук равномерно подпрыгивал в небо.
     Татьяна, как всегда, встретила приходящего мужа радушно. И тут же с порога начала без умолку болтать. Пока Никитский снимал с ног начищенные до блеска ботики и развешивал свой велюровый пиджак на привычные плечики, он узнал: что соседи выложили в общий коридор зимнюю резину от автомобиля, (за которую он запнулся давеча), и загородили почти весь путь к лифту, что сын Татьяны в школе подрался и теперь её вызывает директор - армянин, что подруга принесла вчера кота на передержку, и он теперь загадил всю кухню, что она помыла холодильник с унитазом, и с утра убиралась в квартире, что у неё новая итальянская комбинация. При этом Татьяна распахнула неожиданно с загадочной полуулыбкой свой домашний халат, (не дотерпела до вечера) расцвеченный ужасными бутонами жёлто-пегих роз, демонстрируя что-то чёрно-красное в кружевах на своём истомившемся, чуть синеватом теле. Никитский взглянул лишь мельком и тут же отвёл глаза, ему стало стыдно. Будто после сегодняшнего сна с Машей, он совершал сейчас непоправимую глупость.
     Потом был ожидаемый обед, вкуса которого он не запомнил, но на всякий случай похвалил, чем вызвал прилив нежности у созерцающей его трапезу подруги. И едва вынес душные объятия.
     Чуть позже Татьяна около часа говорила по телефону. Сначала с подругой, потом с дедом, куда отправила сына на выходные, и затем снова с подругой. Телефон был настроен очень громко, и ему пришлось выслушать все детали нужные и не очень, до самых последних бессмысленных мелочей, которые и рассказать то здесь стыдно. Никитский упорно смотрел в книгу Сервантеса «Дон Кихот» и делал вид, что читает, полулёжа в неудобном кресле с искусственной обивкой, хотя это обстоятельство очень сильно его раздражало. Он искренне любил всё натуральное, а этот акриловый бархат на подлокотниках боялся даже трогать.
     Татьяна сидела на стуле перед столом, напротив Никитского и держала у уха телефонную трубку, хотя это было и не обязательно, казалось, слышно было даже соседям. Одна пола халата в розах съехала на пол с татьяниной ноги, и «мужчина без последствий» иногда бросал взгляд на её чёрный чулок с ажурными обхватами почти у самого верха чуть пухлой ляжки.
     «На Маше такое вообще бы не смотрелось, - думал он, - да ей и в голову бы не пришло облачиться, - он несколько минут подбирал слово, но ничего другого не подошло, - в такую порнографию. Какая-то пошлая пошлость, выглядит вызывающе». «А чего тогда пялишься?» - Сказал он сам себе мысленно, подражая таниному говорку, такому же приставучему, как кот, уже несколько раз, пытавшийся на него бесцеремонно запрыгнуть. Никитский тут же закрылся книгой, и стал разглядывать графический рисунок сердечного рыцаря и его оруженосца, неожиданно попавшийся на машинально перебираемых страницах.
     Другого такого пристанища у Никитского не было, вернее, было, но оно было ещё несноснее, и ему приходилось довольствоваться тем, что есть, здесь и сейчас. «Всё-таки Татьяна живой, технически образованный человек, а не рыночный зазывала. Она умеет готовить, - рассуждал он, сам себя, успокаивая, - ведь это уже хорошо. Подумаешь, много говорит, да и со вкусом у неё видимые проблемы. Ну ладно, пусть не читала ни одной художественной книги кроме «Букваря» и «Как закалялась сталь». Словечки эти её разные: «нервотрёпка», «хорошечно», «олух» (это про сына), «клала я на всё» - постоянно резали слух. Сериалы бесконечные по телевизору про скомканные безответные чувства, когда внимание и интерес весь по ту сторону разноцветных пикселей. Что в этом такого? Ведь она же женщина и осуждать её за это не имеет смысла». Он пытался найти в своих потайных кладовых к Татьяне хоть какие-то чувства и на фоне её чрезмерной хозяйственности и готовности безропотно отдаваться ему в любое подходящее время дня и ночи, ничего не находил. «Безусловно, я её уважаю, как женщину, как мать, - решил он вдогонку своим мыслям, - но на одном уважении далеко не уедешь».
     Что ни говорил сам себе Никитский, как не убеждал себя принять окружающее его бытовое братство в лице Татьяны, ему становилось тоскливо, до жути скучно, до такой степени одиноко, что он начинал понимать собак, воющих в кромешной темноте беспросветной ночи.
     Сегодня же, липкое на простыни, тёмное время суток прошло без энтузиазма. Откуда-то появился запах, которого он ранее не замечал, чуть кисловатый, чуть приторный, разъедающий ноздри и мозг. Этими душными феромонами пропиталось всё, кровать, бельё, стены и толстые плюшевые гардины на окне. Сам воздух вокруг насытился ими настолько, что трудно становилось дышать. Дурной запах был везде: на кухне, в коридоре, в туалете, даже из форточки тянул точно такой же низкопробный дурман. Никитский промучился всю середину ночи, и только под утро, привыкший к устойчивой чужеродной вони, уговоривший себя терпеть, задремал.
     Маша пришла тут же. Прямо сюда в эту квартиру, в этот его короткий, но ясный сон. В платье, которое он ей когда-то подарил на юбилей свадьбы. Посмотрела на спящую Татьяну, ничего не сказала и присела на краешек раздвинутого дивана. «Я принесла тебе подарок. Он носит твоё имя», - сказала он тихо. И протянула маленького котёнка, Никитский принял его на руки и выпустил на одеяло. Котёнок стал ползать, проминая мягкое укрывало и громко пищать. «Прошу тебя, оставайся, - сказал в чувствах Никитский, - не уходи больше. Мне без тебя совсем нет жизни. Нет твоего, нашего света!» «Я не могу, - ответила Маша, - мне уже пора. Подарок береги!». Она начала таять в воздухе и Никитский закричал, что есть силы: «Маша, Маша!» и проснулся от сильного толчка.
     Вспыхнул резкий колючий свет. Это Татьяна одной рукой включила настенное бра, а второй придерживала его голову и повторяла полушёпотом: «Тихо, тихо, тихо». Увидела, что Никитский открыл глаза, спросила с улыбкой: «Что кошмар?» «Что-то вроде того», - промямлил он сонным языком и почувствовал перетянутым набок одеялом, что между ними на кровати в ложбинке лежит рыжий наглый кот.
     Кот зевнул, оголяя клыки и заурчал.
     Утро началось неожиданно быстро. Одеваясь, он вспомнил про феромоновый запах и начал осторожно принюхиваться к своей одежде. Запаха не было. «Что за чудеса?» - Спросил он сам себя, но разбираться было некогда. Нужно было ехать на работу. Завтракать совсем не хотелось, почему-то подташнивало. Татьяна, усилием добродушной хозяйки, таки запихнула в Никитского варёное яйцо и чашку переслащённого кофе. А когда он выходил за дверь, чмокнув её на прощание в холодную щёку, спросила как бы невзначай: «А кто такая Маша?»
     В ответ он буркнул что-то невнятное и неожиданно для себя понял, что сюда больше не вернётся. А когда сел в машину, начал мысленно вылезать из своей старой кожи, словно мотылёк вырвавшийся, наконец, из тесного кокона, и потом вспорхнувший, расправивший крылышки, полетел, всё ещё проваливаясь в воздушные ямы. Но дышалось легко, солнечный свет манил и звал.
   Теперь Маша снилась ему каждую ночь. Поначалу он радовался и ждал новой встречи, как ребёнок ждёт новогоднего подарка под родительской ёлкой. Но уже через недели две, после бесконечных Машиных отказов во сне остаться, после её нежных незабываемых поцелуев, его ночных скупых слёз после неожиданного пробуждения, и неизбывной тоски охватывавшей Никитского уже в дневные часы, он понял с ним что-то не так.
     «Всё с вами в порядке», - говорил ему участковый терапевт, разглядывая ворох бумажных анализов криво наклеенных в тонкой карточке. Перед этим «мужчина без последствий» целый месяц сдавал то кровь, то желудочный сок, то другие секретные жидкости из своего организма, но врач, сейчас сидевший напротив, ничего не нашёл. «Тестостерон в норме. Окситоцин немного повышен, но это и хорошо. Это гормон коммуникации с женщинами, радуйтесь, пока есть возможность. А насчет запахов, которых нет», - врач встал со стула и стал прохаживаться по кабинету. «Такое бывает перед приступами мигрени. Но ведь голова у вас потом не болит?» - остановился он посереди кабинета, изображая всем телом знак вопроса, и поправил фонендоскоп на шее. Никитский отрицательно мотнул головой. «Вот видите! Значит всё в порядке. Говорят, человек может чувствовать ментальные запахи. Последите за собой. Начните вести дневник. Если повторится, запишите всё подробно, после каких событий началось, когда пропало, мне бы очень хотелось исследовать такой редкий феномен», - врач снова заходил по кабинету, от кушетки к столу и обратно, театрально поворачиваясь на одном каблуке в конце каждой точки. «По поводу снов, - он помолчал немного и сделал так губами, - пу - пу - пу». Сел за стол и стал что-то писать на фирменном бланке с печатью поликлиники. «Понимаете, - начал он снова свой монолог, - жена, ну, которая вам сниться, - уточнил он, - скорей всего ваша генетическая необходимость. А вам приходиться жить с другой. А она, собственно, не отвечает параметрам, заложенным в ваших, так сказать, живых цепочках. Отсюда все проблемы. Вообще это тоже довольно интересная история. Держите меня в курсе по-возможности. На ночь пейте снотворное – снов не будет. Вот вам рецепт», - врач взял со стола бумажку и протянул Никитскому.
     Но никаких таблеток «идеальный любовник» пить не стал. Это было равносильно тому, что он сам откажется от ночных встреч с Машей. А эту ниточку сам он оборвать, не смел.
     В этот наступающий уже, после финального посещения врача вечер, ноги сами принесли его на любимую лавочку под ивовыми ветками. На воде плавала стая уток, то и дело, показывая при нырянии треугольные гузки. Лавочка на этот раз была занята шумной компанией с современным, не совсем приятным, музыкальным сопровождением. Никитский развернулся и пошёл гулять вокруг прудов. А пока шёл, рассекая своей неоднозначной фигурой наступающие сумерки, снова вспомнил, что лет эдак пятнадцать назад, он встретил Машу именно на этой лавочке. Она тогда была приятно удивлена и смотрела на него с изучающим интересом. Столько лет прошло. А он тогда так растерялся, что даже ничего толком не спросил. Но она сама рассказала, что недавно родила ещё девочку и ей ужасно некогда тут сидеть. С тех пор он ходил на эту лавочку почти каждый день в надежде там её встретить снова, хотя сам себе в этом боялся признаться, а потом и вовсе забыл, почему он ходит именно сюда. А вот теперь вспомнил.
     И вот только сейчас, только сегодня в этот душистый весенний вечер в круге света разгорающегося люминесцентного фонаря Никитский вдруг понял, признался сам себе, что все свои прожитые годы без Маши он был влюблён, нет, - любил свою жену, с которой развёлся тридцать лет назад. И любил он её так, словно бы она была с ним рядом все эти долгие годы разлуки. Вся его жизнь осмысленная или нет была подчинена только ей. Только с ней он сравнивал всех женщин, и никто не выдержал конкуренции. Только ей покупал подарки, но дарил другим. Только для неё переехал на новую квартиру с большими комнатами и просторной кухней. Ей построил дом за городом и разбил там сад. Чтобы её возить везде и путешествовать сдал на права и купил дорогой автомобиль. Для неё он красиво одевался и покупал лучшие продукты, которые сам не смог съесть и они, потом тухли в умном холодильнике.
     Никитский остановился, посмотрел на прозрачное темнеющее небо полное блестящих мерцающих точек. И устыдившись этой насквозь правдивой бесконечной синевы, сказал сам себе: «И ничего с этим не сделаешь, абсолютно ничего». Вложил в губы сигарету, и так пошёл с ней, забыв поджечь.
     На следующее утро, пережив ночью во сне ещё одно болезненное расставание с Машей, Никитский собрал всего себя в один кулак и стал искать её телефон. Он всегда помнил, что этот отдельный блокнотик где-то был, но от иногда находившей злости на самого себя на всю эту ситуацию с его неспособностью продолжить род, он так далеко его забросил, что теперь точно не смог найти. А появился номер телефона у него совершенно случайно, когда он менял квартиру. Обзванивал различные конторы по обмену в надежде найти лучший вариант. И в одном из риэлтерских агентств, наткнулся на её голос. Но что-то не сложилось в том месте, где работала Маша, и договор по обмену пришлось, заключит с другими посредниками. Телефонный номер же он оставил себе, - её личный, сотовый. Он иногда звонил, по нему, чтобы помолчать в трубку, изображая плохую связь и впитать всем сердцем бархат голоса: «Ало, ало, вас не слышно».
     Теперь же у него не было никакой связи с прошлым. Он не знал ни её новой фамилии, доставшейся от мужа, не смог найти её и в социальных сетях, видимо такими глупостями ей некогда было заниматься. У него даже фотографии её не осталось, даже намёка на то, что она ещё живёт рядом с ним в одном городе.
     Спустя ещё недели две, после долгих обзвонов старых однокурсников по университету и общих с Машей когда-то знакомых, Никитский нашёл одного приятеля другого приятеля, который по его заплетающимся словам был у неё на дне рождения лет пять назад. И он поехал к нему через весь город, обнаружив по адресу, вяло продиктованному в трубку, образ грязного общежития.
     Пахло в парадной жутко. Железные, крашенные синим, решётки везде, вытертая до терракотовых лунок плитка на полу.
     На втором этаже, в конце заражённого язвами обвалившейся штукатурки коридора, в комнате без мебели (стены наполовину выкрашены грязно-синим цветом), на пустой, с одной лишь железной сеткой кровати лежал одетый человек, укутавшись дырявой военной шинелью. Когда Никитский вошёл в комнату, предварительно два раза постучавшись и не получив ответа, человек поднял голову и сказал хриплым надтреснутым басом: «А, это ты. Принёс?» Никитский достал из магазинного пакета бутылку водки, буханку чёрного хлеба и солёную кильку. Выставил всё это на грязный подоконник, где уже накопилось достаточно много смятых пластиковых стаканчиков. В одном из них была устроена дурно смердящая пепельница с прожжённым боком.
     Уже через пятнадцать минут опохмелившийся и повеселевший свидетель Машиного дня рождения, раскололся и выдал последнее её место пребывания. «Там проезд какой-то. Ну. Сколько же проездов у нас? Арефинский знаю. Мышкинский есть. Архангельский. Но это точно недалеко от таких круглых прудов. Где у нас такие пруды? Там парк ещё.
Номер дома? Да, не помню я какой номер! Их там два одинаковых, длинные такие. И подъезда не помню. Толи третий, толи второй. Да, спросишь там у кого-нить. Чё заморачиваться-то!
Этаж? Этаж где-то посередине, поднимались долго, лифт не работал. Да разберёшься. Машка классная», - говорил свидетель, всё больше впадая в сонную стадию опьянения. Глотнул ещё. Занюхал килькой. «А вообще, ты знаешь, что у неё пять этих - отпрысков. Так что ой-ё-ёой! Две вроде уже взрослые в Питере учаться, что-то там по картинам - мажут, красят. Две в школу ходят, школьницы значит, и одна совсем малая, была. Ну, сейчас уже наверно поболее стала», - свидетель уронил голову на грудь и начал неуклонно впадать в алкогольный сон. Но стукнувшись головой о железную спинку кровати, снова открыл мутные глаза. «Денег дай», - сказал он вместо прощания. Никитский сунул ему в слабую ладонь, всё, что у него было в кармане, и вышел.
     Сел в машину, пристегнул ремень безопасности и сказал вслух: «Да хоть десять отпрысков, пофигу!» и нажал на газ.
     Какой из двух длинных домов был Машиным, он понял сразу. Появился приятный запах, что-то связанное с благовониями, такой густой богатый дух с египетскими нотками. «Отбирая одно, - думал он, втягивая ноздрями путеводные молекулы, - природа всегда даёт тебе что-то другое. И это другое, ни чуть не хуже того, что она умыкнула». Он пошёл по мере его усиления ярких нот ведущей волны аромата и остановился около четвёртого подъезда. Вошёл вместе с полноватой женщиной в траурной косынке, как раз дозвонившейся в домофон. Женщина со скорбным лицом уехала на лифте, а он стал подниматься пешком, следуя за запахом. Поднялся на шестой этаж, и путеводная нить внезапно пропала. Сколько не втягивал он носом застоялый подъездный воздух, ничего не чувствовал более. Решил уже позвонить в любую из квартир, как услышал слабый писк. С седьмого этажа по высоким ступенькам сползал маленький рыжий котёнок. Рыжий комочек задорно перебежал площадку перед начищенными ботинками Никитского и уселся на коврике перед одной из дверей. Покачиваясь от детской кошачьей неустойчивости, стал лизать лапку. Он сразу узнал этого котёнка. Маша подарила ему такого же во сне. Смело подошёл к двери и нажал на кнопку звонка. Дверь тут же распахнулась, словно его уже ждали.
     «Сёмочка, ты здесь, а я тебя по всей квартире ищу», - услышал он родные бархатные нотки. Маша взяла котёнка на руки и только потом взглянула на Никитского. Он смотрел на неё и не мог поверить своему счастью: морщинки в уголках глаз, седые волоски на уложенной короткой стрижке, просвечивали под тусклой лампочкой в прихожей, любимое, чуть изменившееся лицо, бесконечно родные тёплые зрачки голубоватых глаз, чёрное прямое платье до пола.
   «У меня муж умер, - сказала Маша спокойным ровным голосом, - сегодня сорок дней. Проходи».
     И Семён с трепетным сердцем перешагнул порог новой жизни.

13.01.2023. Б.В.

Свидетельство о публикации №13396 от 24.01.2026 в 20:47:19

Смысл игры

Отзывы