Умвельт

Валерий Бодров [Valeri] | 19.04.2026 в 22:47:22 | Жанр: Рассказ

Умвельт
 
Рассказ с гостями
 
     Это была сентиментальная игра слов, тяжёлое созвездие эпитетов, короткие предложения с эмпирическим указанием места и времени действия.
     Знаменский многозначительно хмыкнул и закрыл надоевшую рукопись. «Ещё и почерк, - он пытался подобрать слово соответствующее размашистому шагу чужих букв, - медвежий». Он посмотрел в оконное стекло и поймал зрачком мертвецки бледный закат. Встал, с раздражением прикрыл наполовину шторы. Уходящий день обессилел его своей монотонностью и скучнейшим вынужденным чтением. Обещал знакомому свою рецензию. Теперь жалел, что ввязался в эту историю со стилистическими правками текста и обязанностью что-то говорить по этому поводу. Говорить было не о чем, и ни к чему. Его литературному вкусу и так было всё понятно: «Невероятная, ужасающая бездарность, вопиющая словоохотливость, говорильня без прикрас, радио на выезде, рукописный план, как свести человека с ума, - ворчал вслух Знаменский, - но ведь как подано! Я, мол, написал. Это же ведь «Я»! Уверен на сто процентов в этом тексте! Это «бомба» в литературе!» Когда возмущение стало сходить на нет, следуя за гаснущим солнцем, внутренний критик пообмяк, поуспокоился, подобрел после глотка сухого красного. «Бомба, бомба, - сказал он уже умиротворённо, - если и «бомба» то атомная – не выживет никто».
     Дзынькнул сообщением телефон, и устроившись удобно в руке у Знаменского, посланием от старого друга стал напрашиваться в гости, сейчас, сию же минуту.
     «А что? Настанет время, и никто не придёт, - мелькнуло в сознании, и эта привередливая субстанция зачем-то добавила от себя, - много званых, да мало избранных». Он набрал номер озаглавленный Андрюхой и произнёс: «Давай, гони сюда, купи ещё бутылочку «Шато де Брильо 1914 года». Что? Нет не сошёл с ума. Тогда две Бастардо крымского. Всё, жду!»
     Андрюха прибыл через час, в течение, которого недовольный пустотой современных смыслов критик перебирал свои и чужие старые черновики, изыскивая там хоть какую-то забытую в попыхах времени крупицу поэзии. Теперь истоптанные печатной машинкой того времени, листки валялись по всему полу прямоугольными заплатками, образуя временные островки, позабытых и давно ушедших литературных попутчиков.
     «Тэ-экс, господа поэты, а это у нас кто? Какой год?»
     Друзья – поэты всё прибывали и прибывали из папки с жёлтыми пролежнями.
     Домофон радостно ожил, напевая свой призывный семинотный гимн. Знаменский, приняв эти звуки ухом, сначала не понял, откуда они исходят, потому что теперь редко кто проявлялся именно так.  Только воскресший вдруг в памяти, пришедший на вызов врач месяц назад, таким же образом пробравшийся к нему в квартиру, грозным окриком поторопил нажать впускную кнопку. Не понимая, открылась в подъезде дверь или нет, Знаменский стал ждать, повесив трубку домофона обратно в лунку его белой коробочки. На всякий случай распахнул квартирную дверь.
     Андрюха появился на притихшем этаже лопнувшим шумным пузырём: вышел из громыхающих листами жести дверей лифта, шурша бумажными пакетами, шаркая кондовыми чёрными ботинками по уютному глянцу плиточного пола, со шлейфом чесночного запаха, колбасы и бензина, взвинченный эдакой магазинной удалью. И после его гаражных объятий сравнимых только с давлением дверей в метро, Знаменский почувствовал, что наконец-то друг прибыл.
     «Я четыре взял…», - Андрюха, выставлял солидоловыми ручищами налитые виноградным вином, благородно позвякивающие, тяжёлые от концентрированного солнца в себе, бутылки сухого.
     Он был другом Знаменского с детства, самым первым и самым душевным. С того самого двора, где они встретились благодаря случайному соседству и подряд идущим номерам подъездов в Хрущёвой пятиэтажке.
     А сейчас у Андрюхи был грузовик. Он его еженедельно чинил, подкрашивал, и возил грузы на заказ. Сам собрал трактор из запчастей, найденных на технической свалке, обустроил себе шикарную мастерскую-гараж, и в детстве ходил в музыкальную школу. Отчего теперь пел песни, под собственный гитарный аккомпанемент, всегда попадая в нужные ноты.
     «Ну, давай рассказывай, Валерыч, как там у вас на литературном фронте?» – спросил Андрюха, наполняя бордовой жидкостью стаканы второй раз. «Да, чё там рассказывать, Дюха, все мрут, как мухи и пишут всякую хрень!» - «Вот и расскажи, кто помер, отчего, что за хрень пишут. Давай, давай! Самоанализ всегда был в приоритете у русского народа». Знаменский зажевал второй стакан тонкой пластинкой сервелата, и всё больше впадая в разговорную стадию, начал проникаться повествованием.
     «Был тут один крендель, всё стихи писал. Гусев, по-моему, фамилия. Да, это не Гусев, а целый «гусь»! Как-то слушал его вирши на литобъединении: «Золотая рыбка по морю плыла. Золотая Рыбка моряку дала. Сердце золотое есть у рыбки той, и моряк явился к рыбке на постой». – «Ну и чё, нормально. Сладилось, значит у них с рыбкой. В чём проблема-то? Не вижу тут значения слова «хрень», - Андрюха зажевал сервеладину. «Как ты не понимаешь, так не пишут. Это наивно и глупо». «А может он наивный и глупый? Чё ты от него хочешь?» - Андрюха зажевал ещё одну сервеладину. «Ну, вот этот крендель-Гусев, собрал все свои творения в сборник и отправился в Москву, чтобы получить специальный номер и навечно остаться в библиотечном фонде. И его взяли. Они всех там берут. Представляю, что про нас подумают потомки, прочитав эту лабуду лет так через восемьсот». Андрюха почесал за ухом, налил ещё по полстакана вина: «Какая разница, что они подумают. Может, тогда все так отупеют, что это стихотворение покажется им верхом совершенства». – «Это ещё не конец истории. Потом этот крендель стал председателем союза писателей в нашем городе, собрав вокруг себя таких же унылых карлов и выгнав по-настоящему талантливых ребят. А потом помер на обломках созданной им империи бахвальства. Но союз уже был развален. Никто туда не вернулся» - «Так-то конечно плохо, - Андрюха жевал свежий зелёный огурец, макая его в итальянскую солонку, и выдавливая на него майонезные колбаски. - У нас в кооперативе председатель тоже скупил места под гаражи по дешёвке, а потом продал всем втридорога, козёл и есть козёл. А у вас в кооперативе как? Зашёл бы, наведался».
     «Да, не к спеху этот кооператив. Ещё рассказывать?» - Знаменскому уже стало интересно, тем более что он припомнил ещё одну историю. «Конечно, рассказывай! Терапия ещё не закончена», - Андрюха в очередной раз хрустнул огурцом.
     «Был ещё один писака-стихоплёт. Воронов, кажется фамилия. В редакции какой-то газеты работал. И жил там и спал. Не помню: толи его жена выгнала, толи он в принципе бездомный был. Что-то подобное выводил пером по бумаге: «Подниму я бокал за словесный накал. Я лакал, и бухал, и алкал». Андрюха поморщился: «Вроде у Гуся лучше было!?» - «Вот я про то. Вообще никакущие вирши. А то, что он бухал, так это каждый день видно было. Письмо Ельцину написал, чтобы он ему денег прислал на книгу». - «Ты чё, правда, что-ли?» - Андрюха выпучил глаза от удивления. «Правда, правда, ещё какая, правда. И ему прислали тридцать две тыщи от государства. Хотя к его чести не пропил, издал свои карябульки. Да и помер через годик, пусть ему там ангелы его книжку читают». - «Да, дела у вас в литературе, прям «Божественная комедия». Тут конечно дело понятное, всем хочется остаться в веках, а книга дело такое, нет, нет, да, и почитаешь. Я их понимаю», - Андрюха нацелился открывать шпроты. Дёрнул за колечко на банке и по кухне распространился запах копчёностей.
     «А сам-то чё, смотрю, вон по полу бумажки раскиданы. Муки творчества или прибираешься?» - «Ищу в былом приличное!» - Знаменский закатил глаза от якобы тоски. Андрюха встал из-за стола, поднял с пола ветхий порыжевший листок и прочитал:
 
«Беззлобно наползает тень,
её нахлынувшая полость
распахивает свои полы,
и запросто проглочен день.
 
А ты, не зная не о ней,
и ни о том, что зелень жухнет,
ты скажешь, проходя по кухне,
что дело в недостатке дней».
 
     Андрюха задумался и вдруг вывез: «На Мандельштама похоже. Красиво как! Это кто писал-то?» Знаменский чуть со стула не упал: «Как ты?…Действительно под Мандельштама!» - «Ты не смотри, что я весь день в гараже кондыбаюсь, и зуб у меня кривой, и лицо на колобка похоже, - Андрюха сам засмеялся от своей шутки, - я читаю литературу. Кто написал-то?». – «Друг мой, вместе на филфаке учились». – «У друга имя то есть?» - «Коля Башарин. Колей его звали». – «Вот видишь, не одни уроды стихи пишут! Хороший стих, поэтический». Знаменский смотрел на своего друга совсем другими глазами. Взял с пола ещё листок и протянул Андрею: «А про это что скажешь?»
 
«Я выйду из плена моих двойников
в смесь снега и жёлтого света,
и время предсказанных сквозняков
очнётся в полоске рассвета.
 
Я выйду, когда воскресает трава
из чёрного панциря улиц,
покуда пристанищ моих острова
от снов моих не ужаснулись.
 
Дмитрий Сорокин»
 
     «Мне кажется, что писавшему тогда Дмитрию было где-то годика так 22. Хорошие, но ещё не совсем зрелые строчки. Думаю, из него вырос прекрасный поэт». «Всё точно, всё точно, - восхищенно прокомментировал Знаменский, - надо же Дюха, а я и не подозревал, что в тебе кроется талант критика». - «Да, ладно Лерыч, где наша не пропадала. Давай ещё по красному, и почитаем твои листки».
     Стаканы звякнули друг о друга и одна единственная шпротина, оставленная товарищу, осталась плавать на дне консервной баночки. «А вот ещё один, Дмитров», - Андрюха поднял с пола листок, на одной стороне которого была напечатана инструкция по применению пшеничных зародышевых хлопьев пищевого назначения. Знаменский вдруг вспомнил, что когда-то они с женой, которая от него сбежала по причине его бытовой несостоятельности, проращивали пшеницу на батарее ради каких-то дефицитных витаминов. «Хорошее было время», - мелькнула заблудившаяся мысль.
     Дюха перевернул инструкцию и начал читать:
 
«На каруселях
 
Мы пришли в парк, купили билеты, сели
В узкие креслица карусели.
Пока мы, замирая от страха, ждали,
Карусель на одной ноге стояла,
Расправив длинные сильные руки,
И вдруг со страшным железным стуком,
Как древний рыцарь, другой ногою
Толкнулась сильно и, и мы с тобою
Сорвались, вскрикнули, пожалели,
Что так доверились карусели,
Что наши руки сжимают цепи,
А не друг друга, вдруг чьё-то кепи
Сорвало ветром и крик ребёнка
Сорвало тут же ему вдогонку.
И в этом месте цепь разомкнулась,
Душа, зажмурившись, было, очнулась,
Увидела город, как школьный глобус,
Дорогу, идущий по ней автобус,
Везущий моих друзей и знакомых
И просто разных людей, сквозь которых
Я как-то прошёл, как сквозь липкое тесто –
На карусели, что нынче вместо
Меня уносит пустое место.
 
Поэту Славину от Казимира Дмитрова».
 
Андрюха задумался, вытер под глазом выскользнувшую внештатную слезу и сказал: «Хорошо описан момент смерти «цепь разомкнулась, душа, зажмурившись было, очнулась» в общем-то так и происходит. Молодец автор. Стих просто блеск! Есть у него ещё что-нибудь?» - «Откуда ты знаешь про смерть?» - спросил Знаменский, роясь в листках. Но Андрюшка промолчал. «Вот нашёл. Надеюсь, ты знаешь про кого тут написано», - и подал другу листок.
    
«Рождествено. Красивый особняк.
Стоит надменный.
С судьбой своей не смирится никак.
Музейный пленник.
 
Лакеи у парадного молчат
С печальным видом,
Их тени ничего уж не хранят –
Хранят обиду.
 
Но пробил час, и траурной молвой
Пестрят страницы:
«Писатель умер с русскою душой…»
(Пусть спят границы)
 
И просмотрел наш бдительный кордон:
Был вечер лунный,
На крыльях бархатных в Россию махаон
Влетел бесшумно.
 
И, точно обезглавленный герой
На месте лобном,
Он полетел над Вырою родной
К себе подобным.
 
Поэту Славину от Казимира Дмитрова».
 
«Ты что-ли поэт Славин? - Андрюха рассмеялся. - Веселят меня ваши прозвища, и Казимир тоже наверняка псевдоним?» - «Да, на самом деле Димка Казаков, - Знаменский почувствовал в словах друга какое-то невероятное превосходство, но ещё не мог понять какое. - Так о чём это стихотворение?» «Это просто. Рождествено родовое имение Набокова, он же Сирин по-вашим кликухам, - Андрюха снова улыбнулся, - бабочек любил, посему здесь уместно это сравнение, жил за границей, но страдал по России. Ненавидел Сталина. Выра  - это река там, в поместье протекавшая. А «обезглавленный герой» из романа Сирина «Приглашение на казнь», там он тоже в последних строках к себе подобным улетает». Знаменский смотрел на своего друга и не мог понять, что происходит. Да он, конечно, не был гаражным слесарем на все сто, но и таких познаний иметь был не должен. «Какой ты всеведущий!» - Знаменский тихонько похлопал по плечу товарища. Андрюха посмотрел на него и снова заулыбался, показывая свой кривой зуб, растущий из десны прямо поверх другого зуба.
     «Давай следующий листочек», - и, не дождавшись подачи, сам выудил солидоловой пятернёй стишок, написанный от руки.
 
«Сегодня день на славу выдался,
сегодня солнце, небо ясное.
Прощаю вам все ваши вымыслы,
все ваши помыслы о счастии.
 
Прощаю вам все вдохновения,
все дуновения восточные,
дарю вопросы и сомнения,
и эти милые неточности.
 
Не ты ли, юное создание,
читала прошлое – ранимое?
И я для вас – воспоминания
в улыбке бережно хранимые.
 
Слов сказанных нелепой рифмою
Всё о неправильном вы просите –
Я буду пустозвучной фифою
Всем тем, что вы так не выносите.
 
Я злюсь на то, что вы заметили,
Я буду всем, что вы не думали!
Прости…
Я буду той, что встретилась.
Я от чего-то передумала.
 
1999 год. Тебе на добрую память. Ксения Антипина».
 
«Ну, прям Цветаева с примесью Ахматовой. У-ух какая! – Андрюшка открыл рот и выпустил одну гласную, что означало высшую степень наигранной зависти: - А-а-а-а-а!» - «И тебе, Лерыч, посвящено, даже завидно. Красивая наверно была?» - «Да, наверное, я уже плохо помню её лицо», - Знаменский силился вспомнить хоть разрез глаз, но вспомнил только, как они занимались любовью в кустах у реки, и за ними подглядывал рыбак, забывший про свою удочку. «Неудобно как-то, - подумал Знаменский, - помнишь всегда не то, что нужно».
     «А твоё что-нибудь того времени есть? - Андрюха снова стал рыться в бумажках. - Надоело чужое. Давай твоё».
 
«В пустой кухне, где жмётся к углу таракан,
и шумит океан краном водопровода,
наполняю безжизненной влагой стакан,
и грызу сухари вместо буттер и брода.
Надвигается ночь, ты прости меня, что
не писал так давно, впрочем, не был я занят,
а теперь вот решил, потому что никто
кроме воспоминаний стучатся, не станет.
Числа все за окном растворились в воде.
Стены ближних убежищ размокли картонкой.
Я пишу тебе из,…отовсюду,…и где…
мы с тобой побывали с походной котомкой.
Только что из того, всё равно не осилит ответ
расстояние вдвое прожитое нами,
и не нужный тебе, такой дальний, бумажный привет
разольётся по жизни, как волны цунами.
От меня до тебя или наоборот
замыкается в губы худое пространство,
потому что не в силах разорванный рот
выговаривать буквы и складывать стансы.
Неизвестность пугает не больше чем то,
что уже с нами было, и будет едва ли,
без зонта выхожу за порог, намокая в пальто,
чтобы Ангелы сверху меня узнавали.
 
22.07.96».
 
     «Бродского любил читать? Понимаю! Один «Рождественский романс» чего стоит. Судя по дате, эти твои переживания ещё до Антипиной случились. И кто же она эта счастливица?» - Андрюха поковырял в носу толстым пальцем. «Ох, Дюха, было дело! Влюбился! Морок на меня нашёл. Изменщица! Коварная изменщица! Всю душу мне наизнанку вывернула и была такова, как лиса из сказки. Ушла в свой лес с волками жить. Пойдём лучше по стаканчику ещё усугубим, хватит уже старое вспоминать. Рад, что ты ко мне завалился!» - «Пойдём Лерыч, выпьем, ещё чутка, да и пора мне уже».
      И тут у Знаменского сердце пустилось в пляс вслед за догадкой, которую он почему-то сразу не удосужился припомнить, астрал хитёр, да и так обрадовался, что друг приехал. Пока Андрюха протопал на своё место. Стал разливать вино, позвякивая горлышком бутылки о стаканы. «А знаешь, людей надо любить, - услышал Знаменский с кухни его чуть треснутый голос, - они ведь все такие: беспомощные, странные, боязливые, гордые, иногда жадные и подлые». Он услышал, как Андрюшка махнул залпом стакан вина и добавил весело: «Любить надо людей! Других не будет! Гоголь тоже это понял, да поздно».
     Знаменский вдруг, до озноба в затылке осознал, что Андрюха погиб уж как лет десять назад и наверняка это всего лишь астральный гость. Он схватил фонарик, что всегда лежит у его кровати, своеобразный индикатор: если горит, то он в реальности, если не зажигается, то во сне. Нажал выключатель осторожно, чтобы не спугнуть своё сердце, уже притаившееся для прыжка в адреналин – фонарик молчал. Знаменский осторожно, словно в кухне должен был сидеть монстр, выглянул за дверной косяк, но вместо Андрюхи увидел пустой стул. Ни бутылок, ни закуски на столе, даже крошек не осталось и пролитых капелек вина.
    Лерычу, стало страшно, и он тут же, от этого, открыл глаза.
    В комнате плавала чернота, и только  в полуоткрытые занавеси пробивался ледяной свет от дворовых фонарей. Он сам сидел в кресле, и моргал в липкой темноте глазами, никак не удавалось стряхнуть эту густую сажу с ресниц. Тёмная комната, словно душила, пыльной мглой пробиралась в ноздри. Вздохнул глубоко, попытался встать. На пол упал бокал, из которого он пил вино, но не разбился, а прокатился по паркету стеклянным эхом куда-то в сторону.
     «Святые угодники, опять астрал обманул! Никогда не поймёшь сразу, в нём ты или в реальности! Присутствует какая-то переходная инертность». Потом он включил верхний свет и понял, что и папку с напечатанными листками прошлого, он тоже доставал только во сне. Но он помнил эти стихи, помнил, потому что это была целая жизнь, полная любви и радости.
     Так странно было ощущать присутствие друга и в один миг перейти грань в мир живых. Значит это мучение-обучение для чего-то нужно.
     «Молодец Андрюха, пришёл, навестил! Соскучился я уже по нему! Там у них какие-то свои университеты что-ли!?  Вот, друг, так друг, даже оттуда приходит!» На всякий случай снова взял фонарик с прикроватной тумбочки и включил, он загорелся белым светодиодным светом.    
     На часах, было, несколько минут другого дня. «Наверное, следует лечь в кровать», - подумал Знаменский, всё ещё находясь в лёгком шоке от увиденного.
     С ним такое случалось часто. Он уже даже привык к ночным гостям и своим путешествиям в неизведанное. Кого он только не повидал в своей истории путешествий по астралу, чего только стоила ссора с Достоевским или встреча с княгиней Ольгой под Псковом, но разве это кому-нибудь расскажешь, - не поверят. «Но Андрюха? Давненько его не было! Что бы это значило?» А ведь всегда такие появления что-то значили. И если ты их не разгадаешь вовремя, то потом наткнёшься на последствия сна, и решение тогда будет более сложным, если сейчас его не принять к сведению.
     Знаменский лёг на кровать прямо в одежде, интуитивно опасаясь новых явлений и приключений в неизвестном мире астрала. Он их ждал каждый вечер с интересом, но и с долей страха, неизвестно куда в этот раз занесёт тебя указующий перст сновидений. «Будешь там бегать в одних трусах, как-то неудобно перед жителями тонкого мира. Они хоть и индифферентны, но…».
     Однажды ему тамошняя женщина, продававшая пирожки с лотка, в городе призраке, куда он упал с неба прямо из своей кровати, сделала замечание, что он по центральной улице шёл в трусах. Он её запомнил, потому что руки у неё были особенные, обтянутые старческой кожей до синих выпуклых жилок.
     С тех пор сновидец старался соблюдать дресс-код. Знаменский взял в руки фонарик и прикрыл веки. Но только что пережитое не давало уснуть. «Странный Андрюшка был! Вроде он, а вроде не он. С виду и не отличишь, а какой вопрос не задашь всегда правильный ответ. Вот и думай, кто это был под его видом. Но лучше думать, что это был он, приятней что-ли. Всё равно молодец, что зашёл. Там ведь, в астрале, знают ответы на все вопросы. Тот мир главнее. Эх, знать бы раньше, что это сон. Я бы его спросил. Я бы ему задал вопрос». Знаменский никак не мог придумать вопрос, потому что хотелось спросить и о длине своей жизни, и о ближайших событиях в мире, и ещё о чём-то важном. А о чём? В голове ворочались мыслеформы, никак не складываясь в слова. Голова гудела, обрабатывая полученную информацию, пока вдруг Знаменский не понял, что едет в машине по городу на пассажирском сиденье. Повернул голову и посмотрел на водителя. И опять это оказался знакомый, с ним он учился на одном курсе института. «Привет, Макс!» - «Привет, привет! Вот какой из тебя администратор, - начал отчитывать Знаменского его друг Максим, - Сколько раз говорено, проверять нужно номера после выезда гостей. Всё нужно самому решать, а ты тогда на что?» Мах со злостью повернул руль и с размаху вкатился на гладкую бетонированную парковку возле дверей шикарного отеля. Они вышли из машины, хлопнув синхронно дверцами.
     Неистово светило солнце, кустики шарообразного самшита на прилежной клумбе играли ярко зелёными оттенками. Над стеклянными дверями отеля красовалась выпуклая надпись матовым золотом  «Гранд палас отель», а ниже приросли пять массивных звёзд, внушающих магическое доверие посетителям. Знаменский всегда разглядывал окружающее, попадая в такие необычные места. Он уже давно воспользовался фонариком-индикатором и понял, что находится во сне. А это давало некоторые преимущества, например, такое как: не сильно волноваться по любому неожиданному поводу, а по сему продолжать своё законное пребывание в астрале. И поэтому, никуда не торопясь, он разглядывал диковинную машину, припаркованную на этой же стоянке. Тачка была просто шедевром астрального автопрома. Мало того, что она выглядела, как космический спортивный звездолёт, но ещё была разукрашена граффити. На бортах и крыльях были изображены животные из джунглей: пантеры, макаки, попугаи, питоны, пальмы и всяческая экзотическая зелень. Индейцы с копьями заняли дверцу багажника. Знаменский обошёл машину несколько раз, поскольку картины занимали оба борта и переходили одна в другую. На капоте красовался тигр с открытой пастью. «Вот это да! Вот так прорисовки! Тонкая работа!» - Восхитился Знаменский. И тут же увидел, что к нему идет раздраженный Макс: «Что ты тут застрял? Машин что-ли не видел? Иди вопрос решай, 15 номер!»
     Поднимаясь на жилой этаж по толстой ковровой дорожке пурпурного цвета, которая так мягко скрадывала шаги, что было слышно, как где-то внизу, видимо на кухне, кто-то быстро шинковал ножом о разделочную доску. Коридор, выполненный в стиле ампир, сводчатый потолок, подпираемый ложными колоннами, проступающими из стен, гобелены с потолка до пола  расшиты рыцарскими поединками. В промежутках полотен витиеватые кашпо с мясистыми стеблями пальм. «Хоть во сне в таком побывать», - Знаменский дотронулся до вышивки одного из гобеленов, почувствовал тяжесть и массивность ткани.
     Он всегда так делал, трогал предметы в астрале, и всегда восхищался, как устроила природа человека, что даже, казалось бы, не совсем материальная рука, получает ощущения сравнимые с настоящей.
     У 15-го номера его ждал дежурный этажа. «Валерий Вячеславович, мы тут совершенно ни при чём! Друзья её уехали, а её бросили тут пьяную. Может, забыли? Мы же не можем выкинуть даму на улицу. Здаётся мне, что она не из простых. Может вы, как-то с ней договоритесь. Не хочет уходить, стерва, грозится проблемами и документов у неё нет». – «Ладно, не мельтеши тут. Здаётся ему…» - Знаменский вошёл в номер.
     На оттоманке в стиле Наполеона, лежала женщина, едва прикрывшись розовым шёлковым халатом. Он практически везде успел стечь с её тела, оголив загорелые ноги и ажурное с голубым атласным отливом нижнее бельё. Знаменский подошёл и сел на пол рядом с её головой, слегка свисающей со стёганой обивки. «Налейте мне шампанского, - прошептала она ему в ухо, - пожалуйста». Получив бокал из бутылки в серебристом ведёрке на столе, дама выпрямилась и села, прислонившись к весьма условной спинке диванчика. Она начала говорить, потихоньку отхлёбывая пузырящуюся жидкость: «Скорее всего, он не думает обо мне, сколько я думаю о нем. Я его не люблю, но испытываю самые нежные чувства. Такова уж я, скучаю, влюбляюсь, хочу, как будто «без остатка».
     Дама поправила халат, совсем уже бессовестно разъехавшийся и продолжила свою исповедь: «Как будто не могу насытиться мужчиной. Иногда, так скучаю, и так пылает мое сердце, и помню самые красивые выражения лица человека, с которым даже на секунду была счастлива и любима, в эти моменты в моем сердце очень много благодарности. Аристарх может и не плохой вариант. Ведь он не борется за меня, не ревнует, не делает мне плохо, не играет в моей жизни роли и не делает ее плохой, по сути. Он, как ноль. Не причиняет вреда.
     Но это так странно. Я пылаю, я хочу, люблю, и хочу объятий вся сочная и страстная, а он никакой, как будто может пропасть, не отвечать на смс, и вообще непонятно что в его голове.
     Я всегда ищу проблемы в себе. Даже если испытываю чрезмерные обильные чувства, считаю что это ненормально. Ненормально иметь чувства к человеку, которому все равно до тебя. У меня уже с кем то такое было. Сейчас вспоминаю, как я страдала, год или два, а потом уехала в Москву. Сейчас вспоминаю этого парня и думаю фу-у-у-у-у».
     Дама встала и пошла к окну с бокалов в руке. Её слегка качнуло, но она устояла, раздёрнув тяжёлую штору, повернулась лицом к Знаменскому. «Симпатичная «стерва», - подумал он, и терпеливо продолжил слушать.
     «Еще, я наговорила ему та-а-а-а-к много в последний вечер. Что даже некоторые вещи сама не помню. Я слишком многое от него хочу, хотя сказала, что я не требую многого, ни подарков, ни ресторанов, каких то запредельных трат. Специально говорю про деньги, так как он, никогда свой свободный день не тратил на меня.
     Я даже такого теперь подруге своей пожелать не могу. Он опустошен, много работает, по субботам у него «свято» день с братьями. Не кончает, ну и хорошо уже.
     Еще мне кажется, что он потерял ко мне уважение, потому что я уже прощаю его какой раз. И я как будто сама немного не уважаю себя. Все вожусь и вожусь с ним, давая шанс.
     И меня иногда ужасают его слова. Что у него было ощущение, что «из него как будто все силы высосали». Я думаю об этом.  И если ему так тяжело от меня, я могу это принять. Главное чтобы эта мысль не засела ему в голову, а она видимо засела. Или он с кем- то обсуждает наши отношения. С ним, кажется, - тупик.
     Дама выпила залпом остатки шампанского в бокале, поставила его на подоконник. За окном Знаменский заметил смешанные постройки старых и новых домов, какой-то с двумя деревьями дворик.
     Женщина в халате всё продолжала говорить: «Хотя он - странный, Арис! А странные - мой вариант. Но где же мое чувство достоинства? Важно не только «держать марку», но и понимать чего же я хочу? Устраивают ли меня такие спады настроения его? Как будто девушка он. Или я ищу в нем сложности, а он прост?
Куча таких вот вопросов меня беспокоят, мой пытливый ум ищет ответы. А точнее пытается понять, что я не так делаю, почему со мной ведут себя так просто и невыносимо пошло.
     Я схватилась за оплот того, что он чувствует себя опустошенным и видимо после меня. Только сострадание «вправляет» мне мозги. Так как это очень неприятное и депрессивное чувство. Из этого целого букета чувств, которые я к нему испытываю, он заслуживает того, чтобы я его «отпустила». Ради него, а точнее ради себя. Все забудется! Три раза секс, немного ласки, и все остальное тоже померкнет, или все встанет на свои места. Мне намного приятнее смотреть на него радостного и флиртующего, чем на вялого и тусклого. Мы слишком разные. И чем быстрее я это пойму, тем лучше. Думаю о его чувствах, я думаю и о себе. И спасибо, что он сказал мне про опустошение. Конечно, на какое то время у меня была обида, но я сразу же вспоминаю, к какому духовному и внутреннему кругу я отношусь. И поэтому жертвенность это не про меня. Хотя я жила в «жертве» очень много лет».
     Дама сползла спиной по портьере на пол и разрыдалась. Да так глубоко и по-настоящему, что даже для сна это казалось чересчур.  Сначала она стучала, словно от бессилья игрушечными кулачками по полу, потом легла на него, свернувшись калачиком, и закрыла лицо ладонями, вздрагивали только её остренькие почти лаковые плечи. Когда она снова села, вся раскрасневшаяся, с липкими ресницами и равнодушно-отрешённым выражением непобеждённого лица, Знаменский подошёл, чтобы помочь ей подняться. Но она сама встала, не взирая на протянутую руку, и медленно передвигаясь по комнате, по долгу останавливаясь у каждой вещи, словно соображая на будущее, нужна она ей или нет. Собрав все осколки своего гардероба, почти по-королевски удалилась одеваться.
     Потом, какое-то неприличное время сквозь матовые стеклянные двери ванной комнаты горел свет, слышно было, как текла вода. Когда она появилась снова, то это была уже другая, совершенно новая женщина. Без тени печали на приятном лице, без надрыва и скомканных чувств.
     Он проводил её до выхода из отеля. Они шли обратно тем же ампирным коридором, в котором навстречу попалась горничная с тележкой, где снежным штабелем лежало чрезмерно аккуратно сложенное постельное бельё. Знаменский ещё обратил внимание на руки горничной, обтянутые старческой кожей до выпуклых синих жилок.
     Дама впереди сновидца шла медленно, уверенно и гордо, делая каждый шаг, словно прощалась с чем-то или с кем-то.
На её плечах уютно лежал летний, с коротким мехом, белый палантин, каких теперь не носят. Бордовое обтягивающее платье с мутноватыми просветами в самых изогнутых местах, подчёркивало ладное тело. Шляпка-таблетка с тёмной вуалькой, ридикюльчик на золотой цепочке, две тоненькие чёрные стрелки на искусно обточенных капроном икрах, кажется остроносые красные туфли на каплевидных каблуках.
     «Она прекрасна, в этой своей тихой истерике! Я бы хотел, чтобы меня так любили!» - Зачем-то подумал Знаменский, хотя во сне это и не обязательно. Он много раз видел в астрале прекрасных дам и с некоторыми заводил знакомство, доходящее до всего, что только пожелаешь, но такой долгий и пронзительный монолог, он слышал впервые. И ему показалось, что это настоящая женщина. Однако чтобы не разочаровываться, старался держаться поодаль, предполагая, что в проявленном мире такой не существует, и не может существовать.
     На улице всё также било солнце. Машины с граффити на парковке отеля уже не было. «Астрал живёт своей жизнью помимо твоей воли», - опять поймал старую мысль Знаменский. Она всегда приходила ему в голову, когда он видел неуправляемое движение вокруг в тонком мире.
     Они вышли из тени массивного козырька отеля на яркий свет. Дама повернулась к Знаменскому и произнесла почти деловым тоном: «Валерий Вячеславович, кажется? Простите ради Бога, что заставила вас всё это вытерпеть. Иногда я бываю, невыносима, практически, в прямом смысле этого слова. Прощайте». Резко отвернулась и быстро пошла по тротуару. Остался только матовый запах её марафета.
     Сновидец открыл глаза, и тут же попал в липкую темноту комнаты. Сожаление о солнце и странном событии длилось ещё несколько секунд. Обычно после таких ярких душещипательных снов было немного жаль покинутое пространство. Свыкаешься с ним, принимаешь за своё, а тут бац, и ты уже в темноте спальни. Обидно иногда бывает до слёз.
      Потом Знаменский нащупал фонарик, и белый круг света выхватил из темноты будильник, стоящий напротив. Часы показывали три ноль три ночи.
     «Фух, вот это приключение! Какая тётя-мотя мне нынче попалась, и одета, как мне нравится, - и сразу подумал в противовес, - ещё бы она была одета, как тебе не нравится, в твоей же голове всё происходит». Но вот в чём, в чём, а в этом Знаменский уже давно начал сомневаться, потому что бывали случаи, когда он находил в реальности места и людей, которых встречал в астрале. А что не находил, так это было даже во сне далековато для посещения в телесном виде.
     Самый первый раз, когда Знаменский заметил сходство с реальностью, в своих снах-видениях, началось именно с Андрюшки. Когда он пропал, и его жена написала заявление в полицию. Прошло два месяца, за это время, Знаменского вызывали в различные государственные органы три раза, и везде он рассказывал одно и то же: где последний раз видел пропавшего, как долго дружили, чем Андрюшка занимался. Он и сам себя спрашивал: куда мог пропасть его друг детства. Спрашивал часто, смотрел внутрь себя, и ничего не приходило на ум. Вот только однажды после очередного такого вопроса он вдруг ясно увидел горящий Андрюшкин грузовичок. Картинка была чёткая: лес, поляна и пылающая оранжевыми всполохами кабина грузовика. Но тогда Знаменский решил, что это просто его дружеская фантазия выдумывает несуществующие сценарии. И думал он до тех пор, пока его не вызвали в убойный отдел, который занялся этим сложным делом, где ему были показаны фотографии сгоревшей Андрюшкиной машины, стоящей на лесной поляне. И с этого дня пошли видения одно за другим, одно за другим. Тонкий мир за невидимой пеленой в реальности, прорывался к нему как мог, словно нашел, наконец, лазейку и пытался использовать её по полной программе.
     Среди всех этих путешествий по астральным мирам, включая посещения неизвестных планет с диковинными жителями, сны о самой матушке-Земле иногда пугали больше всего. Вот и сейчас в тягучей темноте комнаты, словно это и была твердь небесная, он вспомнил с холодком в позвоночнике этот кошмар, привидевшийся ему, лет пять назад. И он его помнил, потому что некоторые сны сбывались, а этот всё медлил. «Но когда-нибудь он же сбудется», - предполагал ужасное Знаменский, хотя очень и очень не хотел этого.
     «Он сидел тогда в спорт-баре, и вместе с болеющей слишком эмоционально публикой, с красными и синими шарфами на шеях, смотрел футбол по огромному телевизору. Хотя в реальности футбол он ненавидел, и подобные места не посещал. Потом, допив своё пиво, он вышел на улицу, где царствовала зима или ещё поздняя осень, потому что снега было мало и остовы деревьев в парке выглядели застывшими в небе чёрными гравюрами, освещённые огромной луной. Знаменский прошёл незнакомой арочной подворотней, где ему попалась шумная нетрезвая компания из спортивных болельщиков. Спокойно прошёл мимо. Он почему-то знал, что дом его здесь совсем недалеко, в конце улицы, что шла вдоль парка. В этом городе и в этом месте он был первый и последний раз. В отличие от других мест, которые иногда посещал многократно. Этот городской массив был одноэтажен и тёмен, с редкими фонарями, какая-то глубинка, довольно обветшалая. Везде виден красный кирпич под отслоившейся штукатуркой. А стена, вдоль которой он шёл, была похожа на стену древнего монастыря. Он прошёл уже до дома половину пути, как увидел, что ему навстречу бегут люди. Много людей. Топот, крики, разорвавший воздух женский визг, плач детей и что-то вроде утробного рычания, от которого все эти люди и пытались спастись. И тут Знаменский увидел, что огромная зубастая тень выпрыгнула из заретушированных мраком деревьев парка и повалила на мёрзлый асфальт не успевшего увернуться человека. «Божички мои!» - Только и успел подумать Знаменский, как таких теней с оскалами острых зубов стало выпрыгивать из мрака всё больше и больше. Твари ловили людей, рвали на куски, и тут же прыгали дальше. Такими длинными прыжками, словно зависали в воздухе.
     Монастырская стена как раз кончилась, и Знаменский попытался свернуть в жилые постройки, чтобы спрятаться в ближайшем дворе, проскользнул в незапертую калитку.
     Какое-то время ему удавалось стоять за поленницей дров и наблюдать за происходящим.
     Эти существа были похожи на кенгуру. Массивные ноги, тяжёлый хвост, тело становится тоньше к голове. Руки как у человека и голова, как у ящерицы с рядом игловидных зубов.
     Ящер вышел в свет фонаря и перетащил лапой по заснеженному асфальту ещё живого человека. Его чешуя или кожа заблестела фиолетово-зеленоватым светом. К ящеру подпрыгнул детёныш. В половину его роста. А рост у взрослой особи (мерял по столбу фонаря), оказался в половину столба, даже чуть выше. Отпустил ногу, которой держал добычу, и человек попытался убежать, но детёныш настиг его в один прыжок и ловко оторвал голову.
     Знаменского охватила такая паника, что он не мог сдвинуться с места, а когда кенгуроиды поскакали дальше, попытался спрятаться в трубе, что лежала в канаве для протечки воды перед каждым домом, но не успел. Его вытащили за ноги, и последнее, что он видел в этом ужасном сне, открытую пасть с игловидными зубами».
     Тогда этот сон произвёл на сновидца неизгладимое впечатление. Сон давал понять, что от этого спасенья не будет. И пойдут прахом все наши земные жизненные формы, человеколюбивые спектакли и праздничные шоу, философские фильмы вся вековая цивилизационная надстройка и устоявшаяся мораль потерпит сокрушительный крах. Мир рухнет в один такой холодный вечер. Но время шло и ничего не происходило. Постепенно он стал выходить на улицу, оглядываясь, а впоследствии и вовсе воспринял это видение как метафору. Но кто знает? Кто знает?
     Так вспоминал сновидец, лёжа в своей кровати и почти не заметил, как снова очутился в очередном видении.
     Знаменский прогуливался по притихшему пустынному пляжу.
     Пространство песка широким жёлтым полумесяцем было воткнуто в замершее от безветрия зеленоватое зеркало океана, от мыса до мыса. Зато справа, шли волны дюн с порослью мелкой травки вместо пены на своих замерших гребнях.
     Он, уже бывал в этом месте, потому знал: там за дюнами, дорога, потом кусок степи в причёсанном ветрами ковыле и его дом, где уже ждёт ужин и хороший бокал доброго эля. Знаменскому стало хорошо и спокойно. Вот так бродить по берегу он мог часами и становился, от этого счастлив. Но понимание, что ты в астрале почему-то терялось за всей этой красотой.
     Поймёт он это только, пройдя ещё сотню шагов, которые прилежно высчитывает его смартфон, отмеченный приятной тяжестью в кармане лёгкой ветровки. Вот он добирается до ручья с пресной водой, что впадает в океан широким устьем, проделывая в песке различные молниеобразные русла. Каждый день новые. За этим интересно наблюдать. Удивительный рисунок изменчивой природы. И ещё чуть поодаль лежит туша небольшого кита выброшенную океаном на берег. Знаменский расстроился. Теперь эта вонь, гниющей плоти будет портить ежедневные прогулки по этому месту тишины и покоя.
     Рядом с китом ещё что-то вяло барахтается на отмели, что-то не имеющее формы. Он подошёл ближе и сначала не понял, что происходит. Это три собаки. Три тощие собаки, уцепились друг другу за хвосты зубами, таким образом, образовав круг. Шерсть их свалялась от соли, зрачки помутнели, но они ещё шевелятся.
     Знаменский достал телефон и набирал номер санитарной службы: «Да, кита выбросило. Да, пляж «Полумесяц». Волн нет».
     Пока едет служба, он решился помочь бедным собачкам. Набрал в целлофановый пакет, припасённый для пирожных, которые покупал в придорожном кафе на обратном пути, пресной воды и принёс псам. Аккуратно полил на морды: одному, второму третьему. Псы разжимают свои пасти и начинают жадно хватать спасительную влагу.
     И только тут он понял, что находится в астрале. У псов из шерсти на спине вылезают перепончатые крылья, пасти их становятся массивнее, зубы на глазах увеличиваются. Всё происходит быстро, какие-то доли секунды. Они взлетают, противно хлопая полупрозрачными, подкопчённого цвета крылами, и с неимоверной жадностью набрасываются на тушу кита. Несколько минут и только белый скелет лежит на бледном песке. Твари же довольно значительно увеличившись в размерах, приобрели совершенно другие черты. Каких-то толи демонов, толи чертей с крыльями. И он вдруг понял, что совершил ошибку, напоив их пресной водой. Соль угнетала монстров, а он им выходит, помог.
     Первая мысль была срочно догнать и уничтожить горгулий. И он уже было ринулся к дому: через дюны, торопясь, увязая расползающимися ногами в песке, и только когда прибежал домой весь запыхавшийся, вспомнил, что он в астрале.
     Странно, но астрал, как живое существо, всегда пытается заставить сновидца забыть, где он находится. «Возможно, чтобы получить качественную реакцию на происходящее с путешественником по тонкому миру», - думал Знаменский, выбирая в мастерской арбалет с отравленными стрелами и несколько видов пистолетов современного образца. Потом он сказал жене (Да, в этом месте астрала у Знаменского была жена. Худощавая девушка приятной наружности), что едет в город по делам и, похватав наспех ложкой черепаховый суп, ожидавший его на столе в столовой, укатил на своём джипе, взвинтив задними колёсами струи песка и пыли во дворе. Жена просилась поехать с ним, но он её не взял, сказав, что вернётся к вечеру.
     Когда он выехал на трассу, ведущую в город, навстречу ему попалась машина санитарной службы берега, но останавливаться Знаменский не стал. Что-то тянуло его за Горгульями, и это что-то было очень важным.
     Какое-то время он ехал по побережью. Дорога шла почти по краешку океана, по неимоверной красоты скальным нагромождениям, потом она свернула направо, в песчаные холмы, и на равнине, в окружении небольших гор показался город. «Что за название?» - старался не пропустить дорожный знак Знаменский. Иногда в астрале такие знаки указывают на настоящее местоположение в реальном мире. Вот он немного ржавый, выбеленный солнцем плакатик на двух железных трубах. На нём написано,…написано. Знаменский притормозил: «Кабо-Сан-Лукас».
     «Да, блин, где это? Не забыть бы название, как проснёшься! Кабо-Сан-Лукас. Кабо-Сан-Лукас», - начал повторять он вслух, приделывая начало к актрисе Ольге Кабо, середину названия к западному Санта Клаусу, а конец к смешному прозвищу лука.
     В городе он подъехал к гостинице, где с женой они обычно останавливались, приезжая на несколько дней за покупками и на праздники. Его привычный номер был занят и пришлось остановиться в общем, с гостиной на несколько комнат.
     Поймал себя на мысли, что останавливаться в гостинице он не планировал, потому что обещал жене вернуться вечером. Однако почему-то снял непривычную комнату с убогой обстановкой. Бросил на одноместную кровать сумку с арбалетом, и вышел в общую гостиную. Там за круглым деревянным столом на толстых жёлтых ногах сидела девушка и читала книгу. Знаменский, понимая, что он во сне, решил с ней поговорить. Разговоры с жителями тонкого мира всегда интересны и информативны. Но сейчас он решил просто расспросить о здешнем месте.
     «Вы здесь работаете или учитесь?» - Обратился он к ней. Девушка отложила книгу и очень живо вступила в разговор: «Да, работаю медсестрой в здешнем госпитале. Сегодня на смену в ночь». – «Здесь бывает ночь?» - Задал он глупый вопрос. «В смысле бывает ночь? Впрочем, как и везде бывает. Солнце заходит около полуночи», - девушка улыбнулась на странность Знаменского.
     В гостиную из своей комнаты вышел мужчина лет сорока и тоже сел за стол с газетой в руках. «Добрый день!» - обратился к нему Знаменский. Мужчина опустил газетный лист и что-то ответил на незнакомом языке. Девушка на этом же языке что-то сказала мужчине и кивнула подбородком в сторону Знаменского. Тогда мужчина оживился и ответил заново: «Добрый день, сеньор! Рады вас видеть в нашем городе!» - «А на каком языке вы только что говорили», - спросил Знаменский. Девушка ответила быстро, не дав сказать ни слова мужчине с газетой, который открыл, было рот: «Это местное наречие, но поскольку вы наш гость, то мы будем говорить на вашем языке». – «Послушайте, я давно здесь живу и знаю все наречия. Однако такое слышу впервые», - Знаменский несколько растерянно смотрел на своих собеседников. Тогда девушка встала со своего места, подошла к Знаменскому и потянула его за рукав. Он послушно пошёл за ней и оказался возле большого напольного зеркала. «Посмотрите внимательно на себя, - сказала она, улыбаясь, - приглядитесь».
     Сновидец  посмотрел на своё отражение и увидел себя, почти такого же, какого видел каждое утро в своей ванной, когда брился опасной бритвой, но сквозь синеватое покрывало его внешности проглядывало чужое лицо. Оно было едва заметно и проявлялось лишь при очень резких поворотах головы, словно второе изображение слегка притормаживало, когда первое уже сменило положение. Знаменский покрутил головой и увидел того второго: нос с большой горбинкой, сухие скулы, давно небритый подбородок, колючие упрямые зрачки. Он хотел потрогать изображение, но пальцы с лёгкостью провалились в амальгаму. Девушка почти отпрыгнула от него. «Ого, а говорите давно здесь живёте! Наши люди так не умеют! Вы гость! Это же сразу видно!» Знаменский сам слегка опешил: «Ох, простите! Не хотел вас напугать. И часто к вам такие гости вроде меня заглядывают?» «Довольно часто, - девушка успокоилась и сама дотронулась до зеркального стекла, но пальцы её не провалились, а лишь с тихим скрипом проскользили по поверхности. – Здесь все уже привыкли к таким явлениям. Но не все могут действовать, как вы. Обычно просто наблюдают. Считается, что вы нам помогаете выживать в нашем мире, поэтому за вами никто не гоняется. Вроде как-то так». – «А кто тогда тот второй, во мне?» – спросил сновидец. «А это Дарио Коринхир, он сюда в город часто приезжает за покупками вместе женой и останавливается в этой гостинице, в той комнате, где вы остановились. – Ответил мужчина сорока лет, не опуская газету, которую внимательно изучал и добавил: Ему сегодня повезло вас покатать на себе. Он нам даже мебель сюда покупал. Вот этот стол в прошлый приезд подарил. Дай Бог ему здоровья!»
     После этих слов из третей комнаты, дверь в которую была приоткрыта, на инвалидной коляске выехал старичок, и бесцеремонно вторгаясь в разговор сказал: «Если будете ещё покупать нам мебель, то не заставляйте сильно кухню. Там сейчас достаточно обеденного столика и нескольких стульев. И то я с трудом там разворачиваюсь на своей коляске. Так что с мебелью поаккуратнее».
     Знаменский впал в интеллектуальный шок. «Кто все эти люди? Где они сейчас вместе с ним находятся? Какая-то сложная система многоступенчатого мира и он, выходит, может по этим ступенькам прыгать», - так думал сновидец, едва припоминая, зачем он вообще сюда приехал. Так затянула его эта спонтанная беседа.
     «Ах да! Горгульи!»
     Знаменский почему-то обратился к девушке: «Мне нужно на крышу гостиницы». «Моё имя Ное», - ответила она, переходя на высокомерный тон.
     И тут Знаменский начал понимать, что он говорит с настоящими людьми, которым нужно проявлять уважение и тут же представился сам: «Валерий. – протянул руку, чтобы закрепить знакомство, но Ное не поняла его жеста, - Мне нужно вам помочь. Понимаете, там такие летающие ящеры. Так случайно получилось». – «Ладно, что нужно делать? – сказала Ное, принимая правила игры. «Нужно на крышу гостиницы, буду там ждать горгулий». – «Кого? – переспросила она, - а ладно, с вашими появлениями всегда всё не просто. Тогда возьмите с собой кресла, здесь в них всё равно никто не сидит, да и я составлю вам компанию». Знаменский попытался поднять кресла стоящие по обе стороны зеркала и понял, что не может сдвинуть их с места. «Понятно, сразу видно, что вы гость», - Ное взяла с центра круглого стола вазу, вернее что-то очень похожее на вазу, но оно оказалось мягким, как мешочек с чем-то сыпучим – имело форму луковицы. На вытянутой руке нажала на него и направила горловиной в сторону кресел. Из мешочка выскользнула розовая тягучая субстанция, обволокла мебель и резко затянула внутрь мешочка. Причём мешочек остался прежнего размера. «Вот так это у нас делается», - сказала Ное. Знаменскому оставалось только прихватить из своей комнаты арбалет.
     «Что это за удивительное, я бы даже сказал, волшебное устройство?» - уже на крыше спросил Знаменский. «Это называется «Лукошко мира», в каждом доме есть. Используется для переноски тяжестей». – «Что и машину может так упаковать?» - «И машину, и пароход, иногда целый дом. Лукошки разные бывают», - ответила Ное. «А что у вас ещё пароходы?» - «Да, работают на эфире», - Ное улыбнулась.
     «Чего только не увидишь в этих астральных путешествиях», -думал Знаменский, усаживаясь в кресло, которое лукошко выплюнуло назад. Напротив, в таком же кресле устроилась Ное и они стали оглядывать небо. Одну горгулью Знаменский увидел сразу. Она сидела на шпиле башни с часами и чистила свой клюв об острый молниеотвод. До неё было примерно метров триста. Вторую заметила Ное. Она клевала на коньке соседнего дома какую-то добычу. «Сколько их всего?» – спросила Ное. «Три», - ответил коротко Знаменский.
     Ту, что находилась на коньке, стрела, выпущенная из арбалета, обратила в чёрную пыль мгновенно. А когда облако стало опадать на крыши, то из него, как два дракона вынырнули разъярённые птицы с перепончатыми крылами и раскрытыми зубастыми пастями. Эти две сказочные твари неслись прямо на своих обидчиков.
     Вторая стрела угодила прямо в глотку одной из горгулий. И снова черное облако, похожее на сажу лопнуло над городом. Третья птица нырнула вниз и исчезла. Знаменский и Ное стояли спинами к друг другу и пытались разглядеть в этой мгле из сажевых хлопьев хоть какое-то движение. Зверь мог появиться в любую секунду. Как вдруг услышали снизу весёлый окрик. Они подошли к краю плоской крыши и выглянули вниз. Тот мужчина лет сорока, что сидел с ними в гостиной, стоял внизу с топором в руке, в другой он держал отрубленную голову зубастой хищницы. «Молодец, Алехо! - сказала Ное. - Ну, всё, концерт окончен». Она повернулась и посмотрела прямо в глаза сновидцу. Он успел только зафиксировать в сознании её загорелые скулы и приветливую полуулыбку. Яркая молния из её зрачков толкнула его.
     Знаменский тут же открыл веки. Потянулся за фонариком, нащупал на нём включатель и нажал. Зажегся белый светодиодный свет. «Дома что-ли?» - спросил сам себя. Сердце ещё колотилось от нервного напряжения. «Какая смелая девушка, эта Ное! Ух, аж дух захватило, как всё быстро, чётко, и ещё это «Лукошко» удивительное!» - начался откат сновидения. Всегда в такие моменты, было жаль, что сон обрывается на том месте, когда миссия выполнена. «Почему так быстро? А осмотреть город? А пик-ник у моря в честь победы? И ничего не сделаешь!» Вспомнил название города, хорошо привязанное к разным образам: «Кабо-Сан-Лукас». Оно лежало в голове отдельным файлом. За долгие годы сновидений Знаменский научился запоминать слова, фонемы и фразы из тонкого мира. Однажды даже целый абзац запомнил из «Книги судеб», где каждая буква, когда её произносишь, светилась сине-фиолетовый светом и слегка парила над пространством листа.
      Набрал в поисковике телефона и прочитал: «…курортный город в мексиканском штате Южная Нижняя Калифорния…». «Чё это меня туда занесло? – Знаменский посмотрел на часы. – Пять тридцать утра!» Сквозь плотные шторы окна еле пробивался дневной утренний свет. «И это только одна ночь, - думал сновидец, - а сколько их уже было и ещё будет!» И тут ему вспомнилось совершенно необычное его попадание в астрал. Это видение Знаменский пытался даже забыть. Эта снежная буря, что ему привиделась, выглядела пострашнее кенгуроидов. Он никому не рассказывал об этом, и более того не хотел рассказывать. И без его версии эта история была растиражирована многими блогерами  вариаторами текстов и знаменитых историй, он не хотел к ним присоединятся.
     «Сновидец оказался на снежном поле. Пурга и метель, не те слова, чтобы описать творившееся вокруг, природа, словно устроила пляски во мгле. Знаменский стоял в этой холодной темноте, практически ощущая, как снежная крупа бьёт по его телу. За долгие годы сновидений он стал наполовину жителем тонкого мира и поэтому мог чувствовать даже запахи, проявляющиеся в нём. Сначала было темно и совсем непонятно куда двигаться, потом появился слабый свет. Он шёл сверху и когда стал достаточно ярким, Знаменский увидел, что стоит на пологом склоне горы своеобразное плато вершины, с отростами каменных бородавок, и именно из-за горного горизонта свет начинал нарастать. Ещё он увидел длинную туристическую палатку в нескольких метрах от себя. Палатка была вся в снежных намётах и светилась изнутри еле заметным желтоватым огоньком. Знаменский подошёл ближе и просунул сквозь брезент свою невидимую голову, как привидение Каспер из американского мультфильма. Внутри было тепло, даже душновато, горели два фонаря подвешенные к потолку. В их пересекающихся окружностях молодые люди что-то писали или рисовали на бумаге. Они одновременно переодевались ко сну, шутили, смеялись. В этом листке первым пунктом стояло «увидеть снежного человека». Кто-то в палатке пошутил: «Хороший тебе Зинаида жених будет! А что, тёплый, мохнатый!»
     Сразу после этих слов начал нарастать свист, первые секунды он был похож на призыв о помощи, потерявшихся в лесу. Люди в палатке насторожились и замолчали. Затем свист стал ровным и достаточно монотонным, словно звенело в ушах, причём в обоих сразу. И когда в палатке стало светло, как в летний день на солнышке, даже материал тряпичного домика не мог задержать это напористое пространство света, то свист просто стал разрывать барабанные перепонки.
     В палатке началась паника. Девушки закрыли уши руками, кто-то стал надевать на голову две три шапки, а один из парней, чтобы убежать от нестерпимой боли в голове от этого ужасающего звука, схватил нож и начал распарывать палатку изнутри прямо по крыше.
     Знаменский выглянул наружу, чтобы посмотреть, что там творится.
     Над палаткой висел светящийся шар, метров десять в диаметре, а чуть поодаль ещё один такой же. Светло было как днём, но свет этот был какой-то мёртвый, неживой. Холодный, белый и очень пронзительный. Казалось, снежинки лопались под его воздействием, подлетая слишком близко к нему. Поэтому вокруг шара было пустое пространство, как бы ещё один шар снаружи, только невидимый. Вся эта картина сопровождалось жутким свистом, просто разрывающим голову. Но поскольку сновидец своим телом находился по другую сторону этой реальности, то ощущениям паники он не поддался, лишь постарался убраться из резкого круга света.
     Он видел, как люди выбирались из палатки прямо в снежную канитель и уже оглушённые, и напуганные, как только смогли быстро стали уходить от этого света, свиста, и видимо нестерпимой боли в головах, потому что почти все держались за них, будто прикрывая их руками от опасности. Знаменский стоял почти рядом в этой снежной круговерти и в смертельно белом свете шара видел искаженные гримасой ужаса лица людей.
     Когда все покинули достаточно большой круг освещённого пространства и скрылись в темноте и снежном мареве светлый шар над палаткой начал окрашиваться. Сначала оранжевыми, потом коричневыми волнами, и чем волны становились темнее, тем меньше света он выпускал наружу и под конец этого преобразования, словно развернулся как скрученный ковёр и выплюнул прямо на палатку нечто. Второй шар стал в это время удаляться обратно к вершине горы, и видимость упала: вернулась тьма и ледяная пурга.
     Это нечто, потоптавшись на матерчатом домике, где только что отдыхали люди, пошло следом за ними. Свист резко прекратился. И в этой полной темноте и тишине, под шелест снежной крупы в воздухе, мимо Знаменского, прошло лохматое существо, больше похожее на чёрную копну старого сена, давно брошенного в поле. Оно даже не шло, а передвигало ноги, словно ехало на очень вязких лыжах, которые липнут к снегу. Проходя мимо Знаменского, существо остановилось и сделало то, что никто и никогда в тонком мире не делал. Оно пыталось поймать невидимого сновидца, загребая огромными лапами по пустому месту. Тут-то вжавшийся сам в себя сновидец и разглядел, что вместо головы у этого существа тоже небольшая копна из шести и два очень ярких красных, даже огненно-красных зрачка.
     За долгие годы сновидений Знаменский привык не просыпаться во время экстремальных снов, но тут на какие-то секунды вернулся к себе в кровать, настолько всё это было необычно и страшно. А когда снова впал в сон и очутился в этой снежной карусели, лохматого уже не было.
     Он двинулся следом и через какое-то весьма недолгое время снова услышал свист, шесть или семь пистолетных хлопков и пошёл на эти звуки. Знаменский любил ходить в тир, и на воинской службе всегда попадал в десятку, поэтому отличить хлюпанья ветра от выстрелов пистолета мог.
     Идти пришлось долго, не потому что было трудно, а потому что свист заполнил собой всё пространство сна и плохо обозначал направление в этой тёмке. Но, в конце концов, сновидец увидел огонь костра, а потом кусты и дерево возле него.
     Мохнатое существо, прижав ногой к снегу одного человека, что-то искало у него на груди, раздвигая одежду. Свист прекратился. А ещё двое людей лезли на дерево, видимо спасаясь от лохматого, но он, придавив ногой свою первую жертву, лапищами стащил вниз этих двоих. Они падали, прямо в костёр, ломая ветки и калечась. Один из них застрял, зацепившись за обломанный сук, но лохматый сдёрнул его вниз. Потом он взял в лапу обломок дерева, замахнулся…». Знаменский дальше смотреть не стал. Вышел из сна и ещё около часа молча сидел при включенном свете на своей кровати, вздрагивая от ночных шорохов.
     Потом он, запасшись терпением и интересом, искал в библиотечной периодике все, что могло описать эти шары и лохматого и вот что получилось из этой любознательной наглости.
     «Если это повсеместное явление, - думал Знаменский, - то должны остаться следы в народных записях, какими бы они не были, берестяными или бумажными». И нашёл. В одной из древнерусских летописей прочитал такое описание: «…соловей-разбойник свистом своим останавливал и путника одинокого, и братство сборщиков лесных, и дружинников княжеских во всеоружии. Разорял обозы с зерном и скарбом, убивал невинных селян. И всяк, кто думал о нём и поминал его в темноте ночи и даже в сиянии дня, был, им настигнут. Собирали войско княжичи, дабы вывести нечисть из лесов русских, но частью сгинули, а частью вернулись ни с чем…».
     «Ах вот ты, какой, сказочный соловей-разбойник! Не такой уж ты и сказочный! И потому его поймать не может, что эта форма жизни существует между двумя мирами. Не зря он пытался меня поймать! Он видит сновидцев. – Думал Знаменский. - В виде шара может перемещаться между различными реальностями, о которых в нашей бытовухе и заикаться не стоит: не поверят, высмеют. Мы же типа уникальные, живём в единственном мире, где деньги превыше всего, а золото – это молчание».
     И Знаменский молчал.
     Сегодня больше спать он не собирался, но думая об этом случае с лохматым, никак не мог сопоставить давность произошедших событий с желанием поймать сновидца, как в прямом эфире. «Как же так получается? – рассуждал Знаменский. - Если следовать сну, то он побывал на месте, словно перенёсся туда на машине времени. Но машины времени не существует или пока не существует, или мозг и есть машина времени, или лохматый обладает свойствами возвращать петли времени или их создавать по памяти?» Знаменский так заблудился в собственных догадках, что решил просто заняться своими делами.
     Он, перебирая на забумаженном столе исписанные листочки, и ещё смакуя на языке вкус ментоловой зубной пасты, наткнулся на вчерашнюю рукопись, которую успел сравнить с атомной бомбой. Пробежал ещё раз начало цепким взглядом: «Ладно, уговорили! Только ради тебя Андрюха! Навещу этого словесного убивца!» Знаменский долго собирался, прикидывая свой неблизкий путь на другой конец города. «Может, зачтётся мне эта нелепая благотворительность, - всё ворчал он едва слышно, - что это за модная напасть писать всякую хрень и мнить себя Толстым. Вот сам Толстой весьма иронично относился к своей «Войне и Миру», называл этот опус «дребеденью многословной». Вот всё у нас с ног на голову перевернут и заставят в это верить».
     Автобус доставил Знаменского на противоположную окраину города ровно через час, и всё это время так старался: натужно гудел, вроде как, набирая жизненные обороты, и плавно тормозил, отдыхая на вынужденных остановках, маялся на долгих светофорах, чихая выхлопной трубой. Знаменский так к нему привык, что с непонятным ему самому сожалением покинул салон. Он давно не был в этом месте города, разве что лет восемь назад, когда был жив его отец, у которого здесь недалеко был гараж в кооперативе. Там за последними домами в поле. Знаменский посмотрел в ту сторону, куда он обычно ходил к отцу, но там теперь высились новостройки. «Наверняка уже и гараж снесли», - подумал он. Вдохнул весенний воздух окраины. Щебетали воробьи, солнышко блестело в лужах. Вот и нужный подъезд.    
     Автор «атомного» романа встретил его прыгающим забавным заиканием: «Неее ожидал, нееее ооожидал, рааад приветствовать!» Но после рукопожатия успокоился и с нескрываемым любопытством стал выслушивать разговорную рецензию Знаменского. Самая большая стена комнаты с пола до потолка была будто бы оклеена симпатичными корешками книг, в один так сказать, шаг обложки, на самодельных полках. Видны были чуть прогнувшиеся, не обработанные деревянные бруски уже потемневшие от времени. Знаменский, во время беседы, изредка поглядывал на них, стараясь вычленить, знакомые литературные лица. Наш знаток литературы старался быть корректным, и ничего такого обидного в высказываниях себе не позволял.
     «Зачем вы описываете пьянку в сельском доме культуры? Да ещё так подробно. Зачем читателю знать, как выглядит ваш кореш «Лютый» или деваха «Минька»? Что несут в себе эти люди? Почему третий сорт личности у вас выдается за первый. И вот на следующей странице снова все выпивают во дворе дома. И на следующий день всё начинается сначала. Что вы хотите этим сказать? Зачем написан этот роман? О чём этот ваш роман? О пьянках или вы сами ему не придали никакого смысла, развлекаясь лишь словоблудием?» - Знаменский сдерживался, как мог.
     «Я старался показать свою юность, - автор теребил небритый подбородок, - мне казалось, что я прошёл через ад юности, чтобы стать человеком. Вот и хотел это описать». – «Возможно, возможно, - Знаменский искал подходящие слова, - тогда нужно было поменять форму. Придать происходящему хоть какой-то смысловой интерес. Вот представьте, ваш этот роман прочитает молодое поколение. Представили! Хотя лично мне трудно это представить! Ну, да ладно! Так вот это молодое поколение начнёт вам подражать, хорошо ещё только в письме, а не начнёт пить по-чёрному. У вас написано плохо. Они же напишут ещё хуже! И куда мы все покатимся? И так уже читать нечего, белиберда одна в книжных продаётся из нового. Вот помяните моё слово, скоро сказка про репку будет считаться верхом искусства, а «Евгения Онегина» уберут из школьной программы из-за сложности восприятия. И в этом будете виноваты вы, со своим романом». Критик вытер проступившие филологические капельки пота со лба, и хотел было продолжить, но автор остановил его восклицанием: «Всё достаточно! Я всё понял! Буду работать! Может коньячку? По чуть-чуть совсем, за качественную литературу?»
     Наш знаток стиля и пера отказался, считая, что и так много времени потратил на безумие чужих слов. Ему стал не приятен сам воздух этой квартиры, непривычный вид из окна на однообразный пустырь, за которым простирался унылый горизонт, подпирающий яркую синеву; постоянно шумящий чайник на газовой плите, чтобы не тратить время на разогрев воды во время работы над романом; устоявшийся запах чужого пота, и смердящий кислым диван, на котором он сидел.
     Уже на улице, очистив лёгкие очередным глубоким вздохом, решил-таки пройти знакомым маршрутом и посмотреть на гаражный кооператив, где когда-то они с отцом чинили старенькие жигули.
     И в этом явном воспоминании, что бы они ни делали, машина не хотела заводиться, и только однажды по случайности, в очередную ремонтную субботу, кто-то из них заметил, что не завёрнуты до конца свечи зажигания. Долго смеялись. Двигатель приятно заурчал.
     Но как только он вышел за пределы пожилых пятиэтажек, ему стало понятно, что гаражи и правда давно снесли, а на их месте разросся новый квартал домов в разноцветные попугайские квадратики на вертикальных профузных фасадах, и даже парк, заочно подросший, без его ведома, и модное дизайнерское здание с шикарным козырьком.
     Знаменский перешёл достаточно шумную автомобильную магистраль, долго ожидая своей очереди у пешеходного перехода, и когда под зелёный свет очутился на той стороне дороги, издалека уже прочитал на красивом здании надпись: «Гранд палас отель».
«Раз уж я здесь, - подумал он, - нужно поглядеть, что это за «птица» такая. Когда ещё сюда приедешь!?» Он пошёл к стеклянному входу гостиницы мимо клумбы с постриженными под шар кустиками самшита и только теперь заметил, что на гладкой бетонной парковке отеля стоит спортивный кар искусно разрисованный граффити. И тут Знаменского посетило де-жавю. «Где-то я это уже видел», - подумал он, проходя мимо броской машины. Но граффити было так себе, обычные чёрные завитушки на красном лаке кузова. Вот и женщина в шляпке таблетка с чёрной вуалькой. «Сейчас так не носят», - подумал вскользь Знаменский и тут же вспомнил свой сегодняшний сон про гостиницу и тётю-мотю.
     Женщина весьма и весьма была похожа на ту, от которой он выслушивал ночью странную исповедь про своего любовника, но решив, что ничего не будет, если он у неё спросит, что-нибудь из сна. Ведь совпадения бывают разные и совсем не обязательно, что сон был вещим.
     Он подошёл к ней, остановился. Молодая особа не обращала на него никакого внимания, видимо ожидая кого-то или пребывая в своих мыслях. «Как там у вас с Аристархом? Простили вы его или нет?» Женщина посмотрела на Знаменского с невероятным испугом, и сновидцу показалось - слегка отшатнулась. «Валерий Вячеславович?» – пролепетали её губы почти шёпотом.
     Уже потом, когда они сидели во внутреннем дворике отеля с двумя деревьями, именно в том, что заметил из окна во сне Знаменский. Там ещё оказались и лавочка и столик. Ещё не совсем привыкшая к тому, что сон вот так неожиданно может обернуться явью, женщина по имени Анна держала за руку сновидца и не хотела её отпускать. Он и представить не мог, что она его узнает. Знаменский настолько привык к тому, что сны это часть другого мира и с реальными людьми они пересекаются только в его сознании. Но это в который раз оказалось не так. И от такого подтверждающего открытия ему самому было воздушно и приятно – душа парила. «Но кто же, кто же эта женщина? Вероятно, она похожа на него?» - о такой встрече он и мечтать не мог.
     Одновременно в голове у сновидца стала выстраиваться цепочка событий приведших его сюда: рукопись, которая вывела его из себя, явление Андрюшки (кажется, он что-то говорил про кооператив, чтоб я зашёл), сон с отелем, граничащий с вещим, его приезд сюда ради этой никчёмной рукописи. «Вот интересно, - думал Знаменский, внимательно слушая рассказ Анны о её сонных способностях с детства, - кто всем этим управляет, кто так тонко и ненавязчиво предоставляет направление и информацию для человека? Возможно, мы об этом никогда не узнаем, но это так здорово распутывать эти еле заметные головоломки».
     «Я так рада, что вас встретила, вернее вы меня нашли. И как угадали время. Я бы больше в этом месте не появилась, сегодня был последний день. Мой, а теперь уже не мой, Арис, по сравнению с вами просто куча нейронного хлама. Как так у вас получилось?» - Анна в порыве чувств обняла Знаменского обеими руками и прижала его к себе. Сновидец несколько растерялся, но тоже приобнял такой прелестный подарок от тонкого мира и ответил: «Я бы и сам хотел знать?» 
    Потом Анна показала Знаменскому свои фонарики-индикаторы: в сумочке - два, в специальном кармашке на одежде - один, мини диодик на плоской батарейке встроенной в браслет, и даже на брелоке с ключами от дома висел миниатюрный фонарик-указка. «Знаете, я такая растеряха и засыпаю спонтанно в различных не приспособленных для этого местах иногда, поэтому такой арсенал. По началу, в детстве, очень пугалась, а теперь вот даже троллить могу», - Анна так расчувствовалась, что не хотела отпускать руку Знаменского, хоть он несколько раз и пытался её аккуратно высвободить.
     «Так вы меня разыгрывали во сне, когда рассказывали про Аристарха?» - Знаменский начал догадываться. «Конечно, я вас разыгрывала. Сон приличный. Место подходящее. Вы, внимательно слушали. Ну, разве я могла упустить такой момент, покуражится лишний раз. В настоящем так не получится, меня бы быстро выкинули на улицу, в чём мать родила», - Анна засмеялась. «Актриса! Браво! Вообще то, это может быть опасно», - заметил Знаменский. «Чем же? Это же просто сон!» - Анна продолжала смеяться. «Расскажу при случае», - ответил сновидец. «Никаких «при случае», я вас теперь не отпущу. Познакомились во сне! Кому расскажешь – не поверят! Где вы живёте? Поехали к вам! Даже если это будет берлога я согласна там остаться!» - «Хорошо, - Знаменский почувствовал сладкий укол в сердце, - поехали».
     Она была также привлекательна, как в сновидении. И стиль одежды и походка – всё было повторено в точности реальностью этого проявленного мира. Она говорила и смеялась и это было здорово! И не нужно было думать, что вот-вот проснёшься.
     Однако оставалась некая недоговорённость, шанс или просто лишний процент, что всё это тоже сон, но воспользоваться чужими фонариками - индикаторами Знаменский не мог, потому что они в любом случае бы зажглись, а свой он никогда с собой не носил. Не имел привычки дремать, где-то на лавочке, но переход в астрал можно было, и пропустить, как он однажды пропустил свою остановку в электричке. Ему казалось, что он давно вышел, даже приехал домой на автобусе с вокзала и заварил себе чаю после дороги, а потом открыл глаза, и вот он снова в электричке. Астрал всегда был начеку, путая сновидцев своей, продлённой не в ту сторону, реальностью.
     По дороге, они вышли из автобуса в центре города с красочными вывесками модных магазинов, и посетили «знакомый до очарования» бутик с запахом египетских благовоний, где Анна купила два белых пушистых махровых халата, одновременно в наивных красках обсудив  расставание с Аристархом со знакомой продавщицей, слегка похожей на крашеную египетскую мумию.  Мумия смотрела своими стеклянными глазами на Знаменского, притихшего в углу магазина на неудобной банкетке, когда Анна что-то скоро шептала ей на ухо.
     У неё не хватило денег и Знаменскому пришлось добавлять. «В чём же я у вас буду ходить, - говорила Анна серьёзно настроенным тоном, - в вашей берлоге наверняка нет даже полотенец, и халатики должны быть одинаковые». А сновидец, не доверяя сам себе, всё трогал и трогал махровые халаты в шумном бумажном пакете, перебирая их пальцами, как он всегда делал в астрале, получая неожиданные ощущения, пытаясь выяснить по какую сторону мира он сейчас находится. Однако всё было как нужно, мозг воспринимал халаты – халатами, а не ожившей ворсистой чудью. Когда они вышли из автобуса и добрались до его квартиры, первым делом незаметно взял фонарик, что всегда лежал у его кровати, в руки и включил. Но Анна всё же заметила: «Проверяешь? И правильно делаешь! Это говорит о том, что я в тебе не ошиблась». Взяла из его рук горящий белым светодиодным светом фонарь и положила обратно на тумбочку, потом обняла Знаменского и приладила свои помадные губки к его обросшему щетиной рту. Знаменский тут же поплыл в неведомые дали. Женщины не были его слабостью, но теперь так скоро всё случилось, что передумать уже казалось невозможным.
     А когда душистый поцелуй, сдобренный ванильной ноткой её помады, закончился, сказала: «Мне не нравится имя Валера, поэтому будешь у меня Валерием Вячеславовичем, так солидней звучит. А я настоящая, и никуда не денусь, и сегодня докажу тебе это. Сейчас давай поужинаем». – «Конечно, конечно!» - Валерий Вячеславович забеспокоился, засуетился, дверца холодильника зависла в открытом положении. Кухня наполнилась столовскими ароматами.
     Анна сидела на диванчике, что стоял в просторной кухне, и наблюдала за Знаменским. «Тебе чем-то помочь?» – спросила она, и, не успев получить ответ, пришла на помощь в резке салата, прямо в своём бордовом платье, прямо без передника. У Валерия Вячеславовича всё внутри заплакало от умиления и нахлынувшего удовольствия. Он давно не испытывал такого непосредственного участия в своей жизни. Смотрел исподтишка на её руки, неловко держащие нож, на чуть угловатую округлость плеча, очерченного широкой горловиной платья, вдыхал запах её тончайшего парфюма и вдруг ещё раз вспомнил, что именно такой же он унюхал во сне, когда она уходила. «Надо же, как точно передаёт астрал будущее. Видит всё наперёд, - подумал он  и добавил уже вслух: - Ты пахнешь так же, как тогда, во сне». – «Ты ещё и это умеешь? Обычно люди во сне не чувствуют запахи», - Анна сбросила нарезанное в салатницу с мягкой подложки.
     Потом был весёлый ужин под шум телевизора, где они удачно подкалывали друг друга потусторонними историями из тонкого мира. Затем душ, после которого Валерий Вячеславович ощутил в полной мере, что в его доме появилась женщина. Всё задышало вокруг по-другому, словно после долгой засухи, некто полил водой растрескавшуюся почву и сквозь трещины и комья земли, давно превратившиеся в камни, стали пробиваться зелёные ростки с соцветиями и распускаться прямо на глазах. Воздух в квартире наполнился цветочными ароматами и ментальными признаками возрождения природы. 
     Перед сном Анна попросила чаю, уже лёжа в новеньком халатике на двуспальной с берёзовыми спинками кровати Знаменского и загадочно улыбалась, обещая что-то большее. А когда две парящие чашки было им принесены, то он застал Анну глубоко уснувшей. Поставил тихо поднос на стол и как можно аккуратнее прикрыл её сверху одеялом. Походил ещё по комнате, любуясь её русыми волосами, раскиданными по подушке, затем притушил свет и совершенно умиротворённый тихонько лёг рядом.
     В сон он провалился тут же и попал в странную залу всю оклеенную сухими гербариями из листьев. Здесь были и красноватые кленовые, и жёлтые листики берёзы, и фиолетовые алычовые, кое-где виднелись вкрапления зелёных еловых веточек. Услышал шум за спиной, обернулся, и увидел, что посередине комнаты стоит на возвышении блестящий жёлтым трон, а на нём царственно восседает Анна в таком же платье из листьев искусно сшитых между собой большими стежками. Она улыбнулась, заметив его и сказала: «Нужно было переодеться». Валерий Вячеславович посмотрел на себя и понял, что он всё в том же белом халате и с чайным подносом в руках, эдакий заторможенный болван в домашнем, случайно оказавшемся на балу.
     «Вот как раз этого я не умею», - ответил он. «А ты просто подумай, что бы ты хотел, - Анна встала с трона и подошла ближе. – Вот совсем другое дело». Знаменский ещё раз взглянул на себя и понял, что халат исчез вместе с подносом, а вместо него на нём примостилось нечто похожее на фрак. «Ты наверняка, просто никогда не видел фраков, - сказала Анна с улыбкой, - но и этот сойдёт. Ты в нём больше похож на большого пингвина. Здесь точность мысли имеет значение».
     Она взяла Знаменского за руку и повела к нескольким окнам на длинной стене зала. А пока он шёл следом, то вдруг вспомнил, что совсем недавно смотрел передачу про жизнь пингвинов в Антарктиде, и почему-то решил, что именно оттуда сгенерировался его идентичный наряд.
     «Смотри, какой сад! Это я придумала!» Он посмотрел в окно  и увидел цветастые клумбы разных форм, гравийные дорожки со змеевидными изгибами и выстриженных из зелёных кустов животных, подровнённые конусом ёлки и деревца с закруглёнными шарами крон. «Красиво!» - Знаменский заметил, что на особо открытых местах стоят люди в монашеских рясах с низко надвинутыми на лица капюшонами. Если бы было видно их лица, то они смотрели бы прямо в окна дома. «Кто эти люди? – спросил он. – Охрана? Зачем она здесь?» - «Не то чтобы охрана, - Анна несколько смутилась, - что-то вроде. Охраняет только она не нас, а то, что там за парком от нас».
     Знаменский и раньше видел таких безлицых монахов. Один такой поначалу пытался выгонять его из снов, граничащих с реальностью, но потом отстал. А здесь он насчитал четверых стражей.
     «Обычно их только двое, а иногда вообще один. В этой локации они не пускают меня за пределы сада, - Анна взяла за руку Знаменского, - всячески пугают и выбивают из сновидения, молнии пускают, и гремят, как будто гроза. А сегодня, видимо по вашу душу ещё двоих приставили». – «Я знаю, кто это, - Валерий Вячеславович посмотрел прямо в глаза Анне, но вместо волнения увидел там пылкий любовный трепет. -  Вам ведь совсем не страшно? К чему мои успокоительные слова». – «Да, я их уже не боюсь давным давно, но спросить у них ничего не получается, молчат и только вокруг тебя телепортируются, чтоб ты их всё время видел. Хотелось бы всё-таки знать кто они?» Знаменский обнял Анну, давно уже ему нетерпелось это сделать и прошептал ей в ушко, прикрытое короной из сухих листьев: «Это наши Ангелы-хранители. А не пускают они нас дальше положенного, потому что там мы можем погибнуть или навредить жителям тонкого мира». – «Но ведь это же просто сон, - Анна настаивала на своём. - Что там может случиться?» - «Может, и ещё как может. Проснемся, расскажу». – «Хорошо, тогда у меня есть предложение, уйти в другое место, где они от нас отстанут, - Анна потянула Валерия Вячеславовича за руку, - хочу испытать эмоцию первого знакомства. Мне так нравится! Будто бы я девочка, ты мальчик и мы, знаешь, так случайно друг другу на дискотеке понравились».
     Не успел Знаменский, что называется, моргнуть, как уже вокруг гремела музыка, вернее он моргнул и всё появилось. Это были два почтовых вагона соединённые небольшим дощатым переходом. В одном была танцплощадка с ди-джеем, а в другом небольшой бар. Вагоны мирно стояли на месте и никуда не ехали, в окна было видно огни недалёкого посёлка. Вечерело.
     Анна сидела за барной стойкой и посасывала из трубочки фиолетовыми губами фиолетовый лимонад. На ней экзотически висело не по размеру длинное и широкое чёрное пальто. Огромные тёмные берцы с тупыми носами и со шнуровкой до самых колен, а дальше телесный капрон ног и сильно короткая юбка, что-то блестящее вместо футболки. Знаменский подошёл к ней ближе, еле узнал. Анна посмотрела на него и сказала решительно: «Ну, что вы, Валерий Вячеславович, действуйте!» А потом, вдруг сама спустилась с барного стула, взяла его за руку и потащила в соседний вагон, где всё мигало, гремело и плясало.
     В этом, взявшемся за руки кругу таких же раскрашенных малолеток, отплясывал и Знаменский. Ему было чрезвычайно весело, когда заиграл медленный бит, то Анна прижалась к нему всем телом, и они так покачивались в мелькании фонарей, среди таких же танцующих пар. Только сейчас он ощутил её тепло и мягкую кожу, что-то необыкновенное разлилось в его сознании от этих объятий и прикосновений. Сердце рванулось из груди и нырнуло прямо в Анну и всё закружилось, лопнуло и сверкнуло давно забытым чувством неизрасходованного сладострастья.
    Знаменский открыл глаза и тут же ощутил горячее тело Анны, пылкое тело Анны. Она любила его, целовала, и он поддался её бесконечно глубокому теплу.
     Через час они лежали в просторной темноте и молчали. Анна первая начала говорить: «Где ты нашёл такую дискотеку? Хотя мне понравилось. Одел меня так,… я бы лучше не смогла. Всё получилось. Именно так и хотела. Теперь это возможно только с тобой. Задумаешься тут над жизнью после такого. Ну, что молчишь, Вячеславович, скажи хоть слово!» - «Люблю тебя!» - Знаменский растерялся, заулыбался. «Ладно, сойдёт и это!» - Анна засмеялась. – Давай поспим ещё, кажется около четырёх утра. А кто твои родители?» - «Умерли они. Сейчас познакомлю, засыпай», и Знаменский закрыл глаза.
     Он ехал на том самом жигулёнке, что они починили с отцом в гараже. Мелькали знакомые улицы. Отец вёл машину, изредка поправляя свои квадратные профессорские очки, а мать сидела с ним рядом. Знаменский видел их обоих, а значит сидел на заднем кресле вместе с Анной. «Нужно заехать домой, проверить выключил ли я свет. Всё время забываю. Сейчас заскочим и сразу в деревню», - сказал отец. Жигулёнок свернул к знакомому дому и плавно остановился у подъезда. Отец обернулся и сказал, протягивая ключи: «Сходи, посмотри, что там со светом, а мы пока с Анной поговорим. Не забыл? Квартира 15». Знаменский вышел из машины, заглянул туда на всякий случай сквозь синеватое машинное оконце. Все были на месте, Анна помахала ему ладошкой. Странный дом какой-то вроде они раньше в многоэтажке жили, а этот какой-то одноэтажный, зато вона какой длинный. Знаменский зашел в подъезд, не ограниченный ни какими кодами и замками и тут же попал в некую незнакомую старину. Быт примерно тридцатых годов 20-го столетия, по телевизору такое видел. В коридорах сушилось постельное бельё на верёвках натянутых наискосок от стены к стене. Преодолев это препятствие, он попал на общую кухню, где три женщины, весьма затрапезного вида готовили на газовых горелках еду. Пахло варёной капустой и пирогами, сейчас бы сказали выпечкой. Стены в кухне были хоть и крашены ужасным зелёным цветом, но местами облупились, зияла белёсой решёточкой оштукатуренная деревянная дранка.
     «Кто это к нам пожаловал? – спросила миловидная женщина с подоткнутым за пояс подолом и в грязно-белом переднике. – Какой симпатичный мужчина!» Знаменский оглядел себя и понял, что одет он по современному в джинсы и модную ветровку, но вроде как не по временному промежутку, в котором находился, и чтобы не усугублять ситуацию быстро прошёл кухню, повернув по коридору  налево, где ему встретилась ещё одна женщина с жестяным тазом, упёртым в бедро. Она долго шла к кухне, обернувшись на Валерия Вячеславовича и сверлила его заигрывающим приятным взглядом.
Наконец-то Знаменский нашёл дверь с цифрой 15, нарисованной красной краской прямо на обивке. Цифра пять немного потекла к низу и стояла, словно на ножке. Полы в доме тоже были выкрашены этой же самой красно-коричневой масляной. Было даже видно, что не раз перекрашивалась и стена, а подтёки зелёной краски зализали стену вокруг двери и косяки в одно целое.
     Он вставил ключ в сквозной замок, и она легко поддалась.
     Внутри висела влажной кисеёй полутьма, сочившаяся из двух полузашторенных окон. Пространство комнаты населяли: круглый стол посередине, на нём бела скатерть, подбитая хлопковыми открахмаленными кружевами; шифоньер трёхстворчатый у стены – жёлтый, с зеркальным циклопическим глазом на средней створке; линзовый телевизор с маленьким экраном, сидел на комоде, как на троне, охраняемый с двух сторон удачно раскрашенными фарфоровыми собаками; витиеватый резной сервант со стеклярусом вместо стёкол и сахарница в зеркальной нише с золотистыми ложечками в гранёном стакане; полутороспальная железная кровать у стены с хромированными спинками из изогнутых труб, аккуратно заправленная и нахлобученная четырьмя подушками под тюлевую накидку. Знаменский зачем-то провёл рукой перед собой, словно хотел развеять случившийся с ним мираж, но комната осталась на месте. Тогда переступил порог обратно в коридор и повернул ключ в замке.
     На обратном пути его обступили женщины, не успел отойти от двери. «Мы вас приглашаем к нам на День рождения! У Лизы сегодня День рождения». Все расступились, и к Знаменскому подошла женщина средних лет, довольно миловидная, в рыжем в ромашки халате и протянула руку, якобы для знакомства. Но Валерий Вячеславович сделал вид, что руки не заметил, и, отступая задом в проём коридора, шептал извинения, прикладывал руку к сердцу с немыми извинениями и, в конце концов, твёрдо сказал: «Меня ждёт машина, может в другой раз, девочки! Это всё так неожиданно!» Но девочки толпились вокруг него и провожали до самого выхода. Галдели, галдели. На кухне чья-то рука пыталась сунуть ему пироги. Знаменский почти бежал от приставучих женщин. В коридоре чуть не запутался в простынях, а когда вышел на улицу, то сразу открыл дверцу и сел в машину. Отец сразу нажал на газ и Жигулёнок тихонько поковылял со двора. Мать повернулась и спросила: «Что, приставали?» - «Ещё как, ма…», - ответил Знаменский. «Конечно, всех мужей на войне поубивало, вот они и стараются. Мы с Анной познакомились. Хорошая девушка». Отец, в очередной раз, выворачивая руль подтвердил: « Да, иди за ней!» Знаменский посмотрел на сидение рядом, Анны там не было, и сразу открыл глаза.
     Она лежала головой у него на плече и гладила его по груди ладонью. В спальне уже было достаточно светло.
     «Ну, наконец-то, проснулся. Всё хорошо, поговорили с твоими. Для мертвецов они слишком живые. Так слегка заторможенные, казалось, я их каждым словом будила слегка». - «О чём говорили?» - «Спрашивали, люблю ли я тебя?» - «И что ты ответила?» - «Конечно, люблю, Вячеславовича, не смотря на то, что даже суток с ним не знакома, а будто бы целую вечность знаю!» - «Сон какой-то был странный, - Знаменский почесал нос и чихнул, - у меня все сны стабильные, а этот словно время перепутал. Давно со мной такого не было. И квартира не их была. Родители всегда в высотных домах жили, а здесь был барак с полами крашенными и квартира 15, а у них 76» - «Ууу, я поняла, - Анна захлопала в ладоши и села на кровати, - ты ко мне знакомится, ходил. Такой в снах обоюдный обмен, чтоб время зря не терять. Ну, ты крут Вячеславович! Моих видел?» - «Нет, только комнату. Телевизор с линзой, собак фарфоровых». – «Точно, точно! У меня до сих пор одна собака сохранилась, на холодильнике, на кухне стоит! Господи! Как ты крут, Валера, ну просто слов нет!» - «А твои то, Анечка, родители живы?» - «Только мать. Отец давно умер. Но сейчас речь не об этом. Я тебя, Вячеславович, никуда не отпущу, и сегодня тоже». Анна приладила свои ещё сонные губы к лицу Знаменского, не смотря на его небритый образ. «Слушай, у меня ведь ещё сестра есть, в Калифорнии живёт! - Анна снова села на кровати. – У неё там дело своё: бар или ресторанчик. Называется так ещё странно… Не вспомню, наверное, так ещё птиц старинных называли…». – «Горгулии?» - «Точно! Горгулии!» - Анна даже всплеснула руками. «А зовут её, Ное, - сказал Знаменский, - и живёт она в Кабо-Сан-Лукасе?» Анна замолчала от удивления. И вдруг её прорвало: «Ну, ты Знаменский даёшь!? Ты кто, вообще!? Ты как про Ноэль узнал?» - «Во сне видел твою сестру». – «Слушай, Вячеславович, ты меня своими этими штучками волшебными сильно возбуждаешь! Думаю, только к обеду управимся! И вообще, как ты запомнил это название города? Я его уже лет десять запомнить не могу!»
     Но управились наши влюблённые гораздо позже. Пока в глаза насмотрелись друг другу, пока кофе – медленно с расстановкой, каждый глоток; пока душ с продолжением под страстными струями, и ещё раз кофе с безвременным отрезком лени; пока счастье поделили по минутам, расставляя по возрастающей, так и получилось, что вышли из дома в четыре вечера, и направились в парк на уток глядеть, как они там, в пруду плавают.
     «Её, вообще-то, Нюрой звали, - рассказывала Анна про свою сестру, - Но её какой-то латинос переименовал в Ноэль, так и осталось. Смелая она, я бы не решилась уехать черте куда, да ещё там ресторан открыть!» - «Я знаю, что она смелая. Да и природа там неплохая, киты плавают». – «Я начинаю привыкать, что ты всё знаешь, - Анна взяла Знаменского под руку, и приладила свой короткий шаг к его размашистой походке. – Хотя привыкнуть к этому невозможно! Расскажи о себе, только не скучное». – «Ну, если нескучное, тогда только это! С раннего детства у меня в глазах появлялись чёткие видения. На городских улицах я видел странное: из канализационных люков, сквозь чугунные крышки, вылетали белёсые фантомы драконов  с пылающими красным туманом глазами, стаи полупрозрачных птиц с длинными зубастыми клювами. Из пахнущих мочой подворотен и арок выходили необыкновенные животные, больше похожие на динозавров из учебника зоологии и у всех у них были красные горящие глаза. Все эти непонятные твари были безучастны к тому, что я их вижу. И я перестал их бояться.
      Фантомы проходили и пролетали сквозь меня без всякого вреда. Да и сам я иногда попадал в их рыхлое воздушное тело, - последствий это не имело никаких. Но одну встречу с призрачным героем другого мира, я запомнил навсегда.
     Сбор грибов в осеннем лесу тогда был обычным делом. Воздух был влажен и чист. Где-то наверху в высоте крон шумел редкий ветерок. Солнце изредка улыбалось сквозь прогалины сизоватых осенних туч. Отец и мать были рядом за ельником. Иногда от них прилетало раскатистое: «Ау-у-у». А я отвечал им своим мальчишеским, совершенно негромким голосом. У меня на руке вместо часов болтался крупный школьный компас, по которому я, ради интереса, проверял свои передвижения по лесу, заблудиться здесь было невозможно, а в кармане лежал увесистый пенал дозиметра на батарейках. Этот прибор отец специально принёс с работы, чтобы искать радионуклиды в грибах, но поскольку он ничего не показывал кроме обычного атмосферного фона, то был отдан мне, чтобы я проверял каждый найденный гриб, если мне не лень.
     Я находил красивую шляпку (в этот раз попался головастый подосиновик на прочной ножке), подносил к нему дозиметр и следил за синеватым экранчиком с циферками. Но там всегда было одно и то же. Циферки поначалу набирали обороты, но потом спадали до обычных значений, а то и вовсе замирали на одном месте. Вскоре мне надоел этот скучный прибор, и я убрал его в карман.
     Вот абсолютно круглая поляна совсем недалеко от кромки леса, деревня в километре, родители за ельником. Но почему-то деревья на поляну никогда не забирались, и она оставалась всегда только заросшей высокой травой. Я вышел на неё в очередной раз за сегодня, обходя её по кругу. Прямо из центра поляны вылетел с лёгким потрескиванием яркий белый шар. Довольно большой, метров десять в диаметре. Его хорошо было видно в тени огромной ели. Я несколько раз наблюдал такие шары в сновидениях, но тогда не знал, что они представляют опасность. Шар будто бы заметил меня и остановился, пошёл оранжевыми волнами, потом коричневыми и когда совсем потерял белый цвет, то развернулся как смотанный в рулон ковёр и выплюнул из себя фантома. Он был достаточно редким среди анатомии фантомов, и напоминал огромную лохматую обезьяну, только пятиметрового роста. Этот на поляне, кажется, был ещё выше. Его красные со всполохами глаза смотрели прямо на меня.
     «Чего уставился?» - спросил я шутливо, понимая, что мне ничего не угрожает. И вдруг заметил, что после моих слов, воздух на другой стороне поляны пошёл тугой волной и в этой волне, окутавшей мутноватую фигуру призрачной обезьяны, сначала появилась натуральная лохматая кисть руки, окутана по абрису мелкими золотистыми искрами. Потом волна из этих искр стала подниматься по руке и распространяться на всю фигуру. Вот появилась голова, похожая на небольшую копну соломы чёрного цвета, и покатые, лоснящиеся синим отливом, плечи, проявился торс, развивающийся к низу без намёка на талию. Глаза из красных превратились в обычные и смотрели тёмными провалами из под нависшей шерсти. И когда искры оформили всю фигуру обезьяны и ушли в землю, существо перешагнуло с ноги на ногу, вернее с лапы на лапу и глубоко вздохнуло с небольшим грудным рыком.
     На руке что-то зажужжало. Я поднял руку к глазам и увидел, что стрелка компаса, не просто крутится, а бешено вращается, как вентилятор. Вот стрелку заклинило, и она разлетелась на две половинки. В кармане ожил дозиметр и начал щёлкать всё быстрее и быстрее, пока его щёлканье не слилось в сплошной однотонный звук, похожий на писк.
     А тем временем проявившийся гоменоид, шустро передвигая свои лохматые ноги, походкой лыжника, подошёл к ближайшей берёзе и оторвал от неё здоровенный сук, словно она была сделана из пенопласта, а не из вязкого дерева, и, обрывая с него мелкие веточки, мешающие его правильно держать, направился ко мне через поляну.
     И вот здесь появился свист. Мне стало понятно, что этот ужасающий звук издаёт эта жуткая обезьяна. От этого звука хотелось закрыть уши руками, что я и сделал, но это мало помогло. Свист казалось, проникал внутрь тела, заставляя его неприятно и даже больно вибрировать. Стало так страшно, что захотелось убежать, чтобы избавиться от этого раздирающего голову на части звука. Я попытался сделать шаг, но колени мои подогнулись. А свист всё усиливался, проникая в мозг, лишая воли, и, в конце концов, ужасный звук стал настолько мощным, что ещё чуть-чуть и, казалось, вывалятся глаза, а голова может взорваться как разогретый арбуз. Но я взял себя в руки и медленно, бежать я не мог, пошёл в сторону ельника, где были родители. В глазах уже всё поплыло: стволы деревьев множились многослойным забором, земля качалась под ногами, но я шел, упрямо переставляя отяжелевшие ноги и повторял, еле заметно двигая губами, слова, которым научила меня бабушка. «Во имя Отца, Сына и Святого духа! Пропади нечистая сила! Пропади нечистая сила! Спаси меня, Господи!» Я всегда помнил эту короткую бабушкину молитву, потому что осознавал свои свойства и знал, что когда-нибудь она пригодиться.
     Когда свист внезапно оборвался, и наступила обволакивающая мгновенная тиш, я прилёг, обессиленный под дерево, и посмотрел на поляну. Там в обрамлении золотых искр растворялась туша обезьяны и совсем она исчезла, не дойдя всего нескольких метров до меня, лежащего под деревом. Из последней замахнувшейся для удара лапы, снова ставшей прозрачной, берёзовая дубина с глухим стуком рухнула на землю.
     Тогда я перевёл дух, и увидел вдалеке на тропинке бежавших ко мне родителей, но ничего им не рассказал. В этом не было смысла, здешний мир не мог принять такое положение дел. Пусть думают, что низко пролетел военный самолёт, иногда пугающий местных жителей, жутким воем и мощным хлопком, переходя звуковой барьер.
     С этих самых пор, я понял, что специально звать фантомов и разговаривать с ними не стоит, что они меня видят так же, как и я их. Только в отличие от меня, эти существа могут проникать в видимый мир, который для них является сновидением или ещё чем-то для нас неизвестным.
     Опасаясь того, что я не всё знаю о переходе в другие миры, стал избегать идеально круглых полян, глубоких оврагов, каменных арок и подворотен, неожиданно ровных стен на скалах в горных массивах и других явно выделяющихся мест, резко отличающихся от общепринятых фракталов. В любом из этих, подходящих для перемещения, пространств, даже между двумя большими валунами, теоретически мог произойти переход в любое время, в любую секунду. Был человек рядом, обернулся - нет человека. Сколько таких случаев было описано! А уж если по оврагу стелется густой туман или на твоём пути расплескалось облако зеленоватой дымки, беги от этого места, как можно быстрее, попав в него, назад уже не вернёшься никогда».
     «Вау, Вячеславович, если бы я не знала, кто ты есть, ни за что бы не поверила! Кто же тебя спас? Не молитва же бабушкина?» - «Думаю, что молитва, и эти монахи в капюшонах, которые твой дворец из листьев во сне охраняют. Только их в реальном мире не видно, а на слова молитвы они приходят. Думаю, они наши миры друг от друга и охраняют. А знаешь ведь раньше, в старину, люди строили гигантские стены, чтобы укрыться от этих гостей из другого мира. А потом кто-то смог закрыть эти порталы, и они перестали работать, стены оказались не нужны и были заброшены. Но видимо кое-где эти гости научились с помощью шаров проходить границы миров. Частенько в горах или тайге путешественников губят. Если слышала?». – «Слышала, конечно, но не догадывалась, что всё так серьёзно. И вырванные языки у многих и глаза вынутые. Зачем это нужно странным гостям? Читала, что ещё спички на груди трупов рассыпают. Зачем всё это?» - «Думаю, для них это вроде охоты, а части тела что-то вроде трофеев. Ну не жрут же они это. Хотя кто знает!?» - «Значит наши сны, это не просто сны? Это другой мир, где работают другие законы?». – «Я знал, что ты поймёшь», - Знаменский поцеловал Анну в лоб, но она не отпустила его, и они стояли ещё несколько минут среди гуляющих парка, пытаясь добраться кончиками языков до своей сущности.
     «Такая тема щепетильная, а мы тут целуемся, - сказала Анна, - расскажи ещё что-нибудь, но не такое страшное». – «Это можно. А то, что целуемся? Что ж нам теперь от страха трястись вечно. Пусть те трясутся, кто это скрывает от народа.
     Я вот всегда задумывался во сне об электричестве. Фонарики из этого мира там не горят, ты уже знаешь, но свет фонарей я там видел неоднократно. Значит, электричество есть. И как-то раз бродил в кромешной темноте по комнатам, где спят люди и очень неудобно без света, всю ночь ходил, натыкался на всё подряд и решил раздобыть фонарик прямо там. В одном из городов нашёл магазин с электрикой, но фонариков там не было, мне вообще там сказали, что таким давно не пользуются. Почему? Уточнять не стал. Посоветовали поискать на свалке.» - «А почему ты не сгенерировал фонарик в руке. Это же просто, как переодеться, пара секунд?» - «Понимаешь, это конечно можно, но вот тогда в тёмных комнатах, фонарик в руке не генерировался. Не знаю почему. Мне нужен был фонарь точно из этого мира. Пошёл на свалку, коих там в достатке, действительно нашёл фонарь почти такой же как у нас для толстых круглых батареек с длинной ручкой, слегка поржавевший, но с лампочкой. Лампочка не такая, как у нас, похожа на предохранитель от телевизора, только больше и вставляется в два медных ушка. Пошёл снова в магазин за батарейками, и они там нашлись. Опять же не такие как у нас, а в одной батарейке из того мира умещалось сразу две из нашего, длиннее просто. В ручку фонарика влезло две длинные. Вставил, нажал кнопку и, вуаля, фонарь загорелся желтым и даже регулировался пучок света, если покрутить круглый раструб. Я теперь его с той стороны оставляю при входе в сон. Если честно, не знаю, где он хранится, но когда захожу в темноту, он всегда под рукой». – «Круть какая!» - Анна увидела свободную скамейку на солнышке и потащила туда Знаменского. «Ну, а теперь ты что-нибудь расскажи из нескучного?» Они примостились на прогретые солнцем седушки и Знаменский начал слушать.
     «Я уже тебе говорила, что у меня с детства эта способность. Но сначала сны хоть и были яркие, запоминающиеся, но такие хаотичные, без какой-либо логики. Это меня, помню, сильно расстраивало. Вот у тебя сны, по крайней мере, в тех, что я была, Всегда стабильны, в них нет почти ничего необычного, всё как в реальности. А если нет разницы, значит это и есть реальность. То есть ты создаёшь настоящую реальность, в которой можно жить. Потому что жить в хаосе невозможно. Представь, что ты крошишь ножом петрушку на кухне, а вместе с петрушкой крошится, и стол или наоборот нож становится мягким и растекается в руке. Согласись, не очень удобно. Но потом мои сны научились держать мир, и я стала путешествовать. Ох, чего только я не видела! И того не видела, и этого! - Анна рассмеялась собственной шутке, и продолжила: - Однажды меня занесло в жуткую пустоту. Я так долго летела в этой черной пустоте, пока передо мной не появился бледно серый светящийся сегмент какой-то планеты. Почему я решила, что это планета? Отвечаю сразу. На ней были видны кратеры, как на Луне, со школы знаю, вся поверхность была в этих лунках. Ну, я и прилипла к этой поверхности. Не знаю где это, и что это, но долго мне там побывать не удалось. Я стояла на каменном гребне, почти на поверхности этого полу шара и мне даже казалось, что я вижу его весь: его светлую сторону, повёрнутую к местному светилу и тёмную, ночную. Внизу под скалой было пустынно, только едкий серебристый свет отражался от поверхности и резал глаза. Запахов я тогда не чувствовала. Поняла лишь, что я здесь не одна, а когда догадалась обернуться, испугалась до смерти. Там стоял на двух массивных ногах ящер, а руки, как у человека, а морда ящерицы. Эта тварь изобразила, что-то вроде улыбки, и я увидела такой нехилый заборчик из игловидных зубов. Меня тут же выбросило из сна. Тряслась от страха несколько дней. Потом прошло». – «Значит, и ты их видела?» - «Что значит: и я их видела? Ты что, тоже такое встречал?» Анна в каком-то тихом испуге съёжилась вся, и прижалась к Знаменскому. Но ни приветливое солнышко, ни располагающая к отдыху атмосфера парка, ни множество людей вокруг, никак не создавали хотя бы видимость безопасности.
     И сновидцу пришлось рассказать видение про кенгуроидов, хоть он и обещал страшного больше не рассказывать.
     Анна слушала внимательно и лицо её всё мрачнело. А потом сидела молча минут пятнадцать и смотрела, как малыш, недалеко от мамы с коляской, бегает за шустрыми голубями.
     «И что нам теперь делать?» - спросила она неожиданно. Знаменский даже слегка вздрогнул: «Что делать? Что делать? Пойдём торт на вечер купим, к чаю». – «А помнишь предсказанье Ванги? – Анна всё не отпускала тему. Она принадлежала к числу тех людей, что стараются сделать вокруг себя мир доступным, понятным и безопасным. Но в данном контексте ситуации Анна выглядела беспомощной. «И что сказала Ванга? Я как-то не слежу за этим», - Знаменский постарался сказать эту фразу как можно безмятежнее. «Она сказала, что когда Луна покажет свою обратную сторону, жизнь на Земле уже никогда не будет прежней!» - «Ты считаешь, что во сне ты была на Луне?» - «Да, считаю, и мне видится, что эти кенгуроиды там и прячутся, до поры до времени». Знаменский заулыбался нарочито широко, хотя внутри у него всё скребло и ныло от бессилия: «Давай не будем паниковать, и создавать прецеденты безысходности. Мой сон с кенгуроидами был давно, и до сих пор не сбылся. Значит, что-то в мире поменялось. Мы же с тобой видим события, которые вот - вот должны случиться, а если это не случилось, то видимо это уже и не нужно». «Хорошо, согласна! – Анна заметно успокоилась, - пойдём за тортиком». – «Пойдём. А я тебе пока расскажу, как купил в тонком мире квадроцикл». – «Зачем тебе в астрале квадроцикл?» – Анна наконец-то повеселела. «Как зачем? Гонять! Это даже круче чем в играх на компе, ты же там весь участвуешь. Весь в игре! Привезли мне его запакованным, как и реальности в дощатом коробе и с открученными колёсами. Но когда разобрал короб, страну производителя сразу не нашёл, потом только увидел маленькую наклейку на раме «Сделано в России». Так вот! Прикручиваю колёса, а у них оказывается в каждом по четыре лампочки специальных. Когда газ даёшь педалькой, три лампочки синие светятся под колесом, а снаружи кажется, что квадрик летит в облаке синего цвета снизу, и чем выше скорость, тем больше лампочек горит. Когда на тормоз нажимаешь, загорается одна красная под каждым колесом и так тихонько мерцает, видно, что тормозишь в красном облаке. Чё то это мне так понравилось! Опять же к вопросу об электричестве. Оно там есть».
     Вечер, наполненный сладким чаепитием, продолжился внезапной дрёмой для Анны. Она уснула, едва её голова коснулась подушки. Она прилегла на кровать, чтобы скинуть усталость с ног, гуляли они со Знаменским достаточно долго, и вот он обнаружил её глубоко спящей. «Интересно куда она сейчас попала?» – Знаменский не умел так быстро засыпать, но всё-таки прилёг рядом и размышляя о своей счастливой встрече с человеком всей своей жизни. «Если бы она только знала, как она прекрасна в своих снах, и как очаровательна в реальности…», - Знаменский думал свои мужские мысли, одновременно перебирая места, куда могла попасть Анна, чтобы, когда уснёт сам, то быть подобающе одетому. Но как всегда астрал подкрался незаметно.
     Знаменский находился в каком-то присутственном месте и деловито заполнял формуляр. Огляделся вокруг. Место было похоже на почту. Рядом стояли люди и тоже что-то писали, а затем подходили к окошечку и девушка, сидящая за стойкой, громко ставила механический штамп. Он посмотрел на свою бумагу, по которой водил ручкой и увидел, что это бланк телеграммы, там было написано: «Приеду май 15 Знамя». «Чушь какая-то», - подумал он во сне. Но он же и прекрасно понимал, что чушь это только сейчас, пока он не узнает окончательно, куда и к кому он приедет. А это ещё выяснить нужно. Сзади к нему подошёл человек и весьма небрежно толкнул его в плечо. Знаменский обернулся. Перед ним стоял довольно полный гражданин тонкого мира с наетым и даже слегка обрюзгшим лицом. «Я вас тут раньше не видел», - пробасил незнакомец и снова попытался его толкнуть. Такое иногда происходило в тонком мире. Агрессивные сущности есть везде. И чтобы не усугублять ситуацию Знаменский поспешил отойти к другой стойке для письма, но упитанный гражданин не отставал. «А что это ты уходишь? Поговори со мной! По фене можешь говорить или ты ханыга?» - Толстяк опять оказался рядом и протянул руку, чтобы толкнуть Знаменского. Но на этот раз сновидец перехватил руку упитанного гражданина и уже собирался вмазать ему прямо по мясистому лицу, как тот вдруг сдался и просто спросил: «Ты кто вообще? Чего молчишь?» - «Литератор я, телегу отправляю издателю», - мелькнула мысль, что теперь он знает кому телеграмма. «Так ты литератор! Так бы сразу и сказал! Как фамилия?» - «Знаменский». – «Так я тебя знаю! Мы с дочкой, когда сочинения пишем, всегда из твоих книг словосочетания берём – пятёрка гарантирована, а раньше сами писали, так всегда двойки получали», - с этими словами тучный гражданин достал из кармана инсулиновый шприц и воткнул себе в руку. «Болею!» - прокомментировал он своё действие. Пойдём я тебя с ней познакомлю. «Почему бы и нет, - подумал Знаменский, - если в тонком мире тебя куда-то зовут, то лучше пойти, больше узнаешь.
     Они вышли из почты на солнечную улицу и, пройдя буквально несколько шагов по тротуару с тополями, вошли в кафе полное народу. За одним из столиков сидела семейная компания: Пожилая женщина с иссохшими руками, были видны жилы обтянутые кожей, молодой человек, одетый в стиле семидесятых годов прошлого века - сильно расклешённые брюки и узкий свитер с треугольным вырезом у шеи и его дочь в жёлтом платье (на вид лет пятнадцать). Она ела вилкой десерт из креманки. Чуть позже подошла ещё девочка лет пяти, в синем платице, похожем на колокольчик, она ходила между столиками и со всеми здоровалась.
     «Смотрите, кого я вам привёл! Дочка! Это же сам Знаменский!» Девочка посмотрела на сновидца равнодушным взглядом и положила в рот очередную порцию оранжевого десерта. «Ох, извините её, - сказал вдруг ставший дружелюбным упитанный гражданин, - она эти десерты каждый день просит. Сколько она уже их съела?» Толстяк снова достал инсулиновый шприц и сделал укол прямо в десерт. Дочка хмыкнула и потянулась за новой порцией. «Анна! Поздоровайся с человеком!»
     Знаменский проснулся от имени Анна.
     «Вот такой у меня был отчим, - услышал он в темноте приглушённый  голос Анны, - диабетом болел». – «Весёлый дядька! А что за десерт?» - «Апельсиновый щербет». – «А остальные кто?» - «Мама и брат». – «Понятно». –  «А малая?» - «Это Нюра – Ноэль». - «Дальше спим?» - «Да».
     Он опять пропустил момент перехода в сон и очутился в тёмной ложе театра. Это был балкон, левая сторона. Гремела симфоническая музыка. «Ну, наконец-то, - услышал он громкий шепот у своего уха, - я тебя уже заждалась!» Глаза стали привыкать к темноте, и Знаменский разглядел в ложе ещё несколько человек и тут же представил на себе строгий костюм. Анна прошептала ещё раз: «Сегодня дают Моцарта. Узнал?» Знаменский кивнул в темноту и тут же почувствовал, что его правая рука сжимает астральный фонарик. «Ладно, не выбрасывать же его теперь», - подумал он, и так и сидел с ним, внимая скрипичным переливам.
     Концерт длился достаточно долго, а когда прозвучал последний аккорд, в зале зажегся свет и под несмолкающие аплодисменты, Анна потянула его к выходу с балкона. Они вышли в просторный коридор розовато-белых оттенков, и тут Знаменский увидел, что его спутница одета в старинное бальное платье времён дворцовых балов. Платье было на обручах и чрезвычайно мешало идти рядом с ней. Астральный фонарь из правой руки пропал, как только они вышли на свет.
     «Как тебе музыка?» - спросила Анна. «Интересно, чья голова это транслировала? Явно не моя, я наизусть Моцарта не помню!» - Знаменский стал вслед за своей спутницей спускаться по мраморной лестнице. «И не моя тоже, - Анна повернулась к нему, - мы на концерте в 19 веке. Но нам лучше уйти раньше всех, потому что мы не умеем себя вести – не знаем этикета. Я как-то осталась, так за мной гнались, приняв меня за шпионку». – «Что ты говоришь!» - Знаменский стал оглядываться вокруг, чтобы хоть что-то запомнить. В рекреациях стали появляться люди одетые в старинные мундиры и платья подобающие тому времени. Но Анна не дала ему разглядеть больше. Они вышли из театра через двойные дубовые двери, мимо лакея в ярко зелёной ливрее, похожим на большого кузнечика, стоявшего тут же по стойке смирно, и незамедлительно сели в ожидавший их закрытый экипаж. Копыта лошадей зацокали по мостовой и экипаж, мягко покачиваясь, поехал. «Фух, успели, - Анна раздвинула занавеси на дверцах у небольших окошечках, - мне кажется, что это Петербург». – «Ты ещё и не знаешь где это? Смешно! Куда мы направляемся?» - Знаменский смотрел на проплывающие мимо, похожие на кино улицы с переодетыми под старину актёрами. «Мы едем в номера». – «В смысле в номера? Можно же было запланировать какой-нибудь особняк или квартиру на худой конец!» - Анна рассмеялась: «…На худой конец, а я не хочу на худой. Ты ещё не понял, это всё вокруг настоящее. А в номера, потому что хочу познакомить тебя с двумя гейшами. Поверь мне, они прекрасны. Ещё потом спасибо скажешь!»
     Знаменскому редко удавались путешествия в прошлое или будущее, вернее он никогда этим не пользовался, а если и удавалось посетить древний Египет или всемирно известную Атлантиду, то он старался пробыть там недолго. Не потому что там было не интересно, а потому что там было не понятно. Что толку смотреть вокруг и слушать чужую речь, которую, кстати, никто не переводит за кадром. Это всё равно, что смотреть долгий и скучный сериал на турецком языке. Лишь моменты баталий или неизвестные механизмы древности увлекали его. «Но чтобы музыка!? Однако, это в новинку», - думал он, покачиваясь на мягких каретных подушках, и смотрел, как Анна подбирает себе наряд, меня ежесекундно цвета и фасоны у него перед глазами.
     Наконец она остановилась на дорожном тёмно-зелёном платье, достающим подолом до самых башмачков, с меховой накидкой на плечи. Всё таже шляпка таблетка, под выбранный цвет с тёмной вуалькой. На руках у неё переливались блестящими нитями ажурные перчатки.
     Экипаж остановился. Над головой Знаменского, почти под потолком кареты, открылось окошечко, и появилась рука в белой перчатке, требуя плату за проезд. Анна положила туда несколько монет и рука убралась. Они вышли и поднялись по нескольким ступенькам в довольно прилично выглядевший снаружи дом. Над дверями была видна неброская надпись «Адюльтерра».
     После несколько шёпотом сказанных слов на ухо благородно выглядевшей хозяйке в широком платье, словно её только что сняли с самовара. Анна повела Знаменского по узкому коридору, оклеенному пурпурными узорчатыми обоями под сукно, и они вошли в самую дальнюю комнату под номером 15.
     Анна сняла шляпку и накидку, швырнула всё на диванчик
И сама бухнулась рядом. «Дора, Моня, - позвала она громко, - крошки мои, покажитесь своей королеве!» Из занавешенного парчовой кисеёй будуара вышли две миловидные женщины, почти голые, если не считать полупрозрачных ажурных халатиков.
     «Знакомься, - кивнула она Знаменскому. – Это, Дора!» К нему подошла девица с чрезмерно накрашенными губами, когда помада выходит за линии самих губ. Она подала руку, и Знаменский её принял, ощутив необычное тепло. Такого тепла у жителей тонкого мира не было им ранее замечено. «А это, Моня!» Рука второй девушки также была тёплой, но лицо её было сильно нарумянено. В комнате пахло розовой пудрой и вином.
     «Давайте, расскажите этому господину, всё то, что рассказывали мне». Девушки переглянулись и Дора сказала: «Мы тогда оденемся поприличней». И они удалились обратно в будуар.
     Знаменский посмотрел  с ироничной улыбкой на Анну и сказал, думая, что его не услышат в другой комнате: «И чем это вы тут с ними занимаетесь, королева?» Анна хмыкнула и ответила равнодушно: «Чем бы мы ни занимались, это сейчас не имеет отношения к делу. Послушай, что они расскажут». – «Да, что они мне могут рассказать? Ты, я надеюсь, понимаешь, где мы находимся?» - «Я-то понимаю, - Анна хитро прищурилась, - а вот ты ещё видимо нет».
     Дамы появились обратно одна за другой. Уже с чистыми лицами и в приличных халатах. Первой начала говорить Моня: «Вот наш батюшка в Заумцевском приходе, говорит, что свобода воли дана человеку, чтобы уметь отказывать себе в страстях. А если человек путает свободу волю со страстями, будто бы он сам всё себе разрешает, то значит, он живёт в свете люцифера. А свет у него яркий притягательный, почти такой же, как у Господа нашего всемогущего, поэтому люди путают его истинный свет с обманным обольщением. И летят на него, как мотыльки на свет, а там и гибнут, погрязнув душами в разврате и чревоугодии». Инициативу перехватила Дора и продолжила: «Мы почему про свободу воли начали разговор, потому что женщины, как продолжение рода, должны сами регулировать эти желания и никто не в силах отменить их волю. Хочет женщина продолжить род именно с этим человеком, то она должна изъявить волю к этому. Если же нет, то нечего к ней посягать на её тело и душу. Природа всё сама давно рассчитала: у кого должны быть дети, а у кого их не должно родиться. Свобода воли лишь согласие с этим законом и ничего более. Вот есть такая книга, Шекспир писал, где возлюбленные убивают себя из-за любви «Ромео и Джульетта». «Читали?» Знаменский кивнул, поскольку Дора смотрела именно на него во время вопроса. «Так вот, эта книга от обольстительного света люцифера. Бог никогда не завещал убивать себя от любви, и никогда никого не наказывал и тем более не убивал. Все эти страсти ужасные приходят к нам от света обольстительного, света дьявольского, что правит нашей землёй и всеми людьми на ней. Оттого и мы с Моней находимся тут, и воля наша подавлена силою света люцифера. Как стала к нам королева Анна приходить так мы и прозрели».
     «Я в туалет», - вдруг сказала Анна и развеялась в воздухе комнаты, будто вся состояла из дыма. «Вот она всегда так, - сказала Дора, - поэтому мы и называем её королевой ночи, будто вампир какой, но крови не требует, а потом появится неожиданно, да  так напугает, что потом два дня мигрень с иллюминацией в глазах свиркает. Но платит нам по-царски. Мы за один её приход только, как за год денег получаем. Всё ассигнациями крупными выдаёт, каждой». – «Понятно!» - Знаменский хотел было всё объяснить, но вдруг решил, что открытие этой тайны снов будет лишним. Его осенила догадка насчёт денег.
     На диванчике, где сидела Анна, снова появилось мутное облако дымовой взвеси. Оно вращалось то, набирая скорость туманных клубов, то сбрасывая её. Дора с Моней с некоторым испугом смотрели на это представление, но когда из этих клубов слепилась Анна, успокоились. «Выслушал сказанное? – обратилась она к Знаменскому. «Ну, выслушал». – «Так оставайся с ними. Дора знаешь, как целуется – мурашки по спине. Или меня догоняй, там белый день уже». И Анна снова исчезла. Дора вопросительно посмотрела на Знаменского, и он тут же открыл глаза у себя в спальне.
     «Тебе не понравились мои гейши? Следом за мной улизнул». – «Слушай, после таких речей, да и …». Анна не дала договорить. «Они классные, знают своё дело, а меня всегда возбуждает в человеке его истинная сущность творца. Они действительно гейши, а не шлюхи какие-нибудь, как ты мог подумать. Тонкость ума и глубокое понятие собеседника – это их работа. Люблю с ними разговаривать». – «Я ничего такого и не думал, - попытался оправдаться Знаменский, - меня твои способности больше поражают и потом про эти горизонтальные игры люцифера я уже где-то слышал, и про вертикальные возможности человеческого стремления к Богу тоже. Просто никогда не думал, даже представить не мог, что такие важные слова я услышу от гейши, жившей в 19 веке». – «Не жившей, а живущей. Всё происходит одномоментно, поэтому мы туда и попадаем. Если бы между этими временами была стена вечности, никто бы ни к кому в гости не ходил», - Анна встала с кровати и подошла к окну раздвинуть шторы.
     «Понимаешь, - продолжила она свою речь, - хоть и написано: «Плодитесь и размножайтесь», но в мире есть что-то ещё и ты со своей свободной волей должен это постичь. Было бы слишком наивно, если бы двое: мужчина и женщина, искали друг друга по всему свету только для того, чтобы потрахаться. Для Бога это слишком просто, либо из Библии убрали эту важную часть, где дано направление мысли к более сложным вещам и понятиям. Либо Люцифер, сброшенный сюда, на Землю вместе с людьми за неповиновение, своим манящим светом провоцирует души на простоту соития. А поскольку, как ты можешь заметить, оглянувшись вокруг, человек не просто не понимает, что он живёт в свете Люцифера а не Бога, что даже не понимает, что нужно понимать. Отсюда столько бестолочей на земле».
     «Ты где деньги берёшь, чтобы гейшам платить?» - Валерий Вячеславович пристально смотрел на Анну, которая накидывала на плечи халат. «Где, где…генерирую», - попыталась она уклониться от ответа. «А что это мы так быстро из театра сбежали? Да и генерированные деньги годятся только поддержать момент, а потом исчезают вместе со сновидцем!» - Знаменский сверлил Анну глазами. «Ладно, скажу, - она села рядом на кровать, - краду я их у посетителей в ложах, вот меня там и ловят. Такое справедливое распределение доходов». Анна посмотрела на Вячеславовича, но он уже покатывался от смеха. «Королева ночи,… говоришь! Но ведь это же невозможно, что-то у них украсть. Они же из другого мира». Знаменский перестал смеяться и вытирал рукавом халата выступившие слёзы. «Я научилась», - сказала Анна серьёзно и достала из кармана махрового халата царскую ассигнацию достоинством в 100 рублей. Знаменский взял её в руки, и она тут же растаяла у него на пальцах, словно и не было никогда.
     «Ну, вот! Такую купюру испортил! Я их сама не рисую!» - Анна театрально всплеснула руками.
     «Мдя, дела! – Валерий Вячеславович обнял Анну и сказал: Ты просто гениальная девочка. Только женщина может придумать, как взять деньги там, где их в принципе взять невозможно. Ты понимаешь, что ты научилась делать? Ты соединила два мира: мир сна и реальности. Это же просто прорыв в науке!» - «Да не думай рассказывать кому-нибудь, - Анна приставила указательный палец к губам, накрашенной точкой ногтя вверх, перекрывая их вертикально, - Всё равно не поверят. Только хуже сделаешь, и сам уже не воспользуешься». Знаменский задумался на мгновенье: «И всё-таки я хочу тебя спросить, но с нашими приключениями всё время забываю. Как твоя фамилия?» - «Какая фамилия?» - Анна удивлённо отстранилась. «Как какая? Здешняя, в паспорте, если он у тебя имеется, а то после ассигнации я начинаю сомневаться!» - Знаменский держал её за плечи и смотрел в глаза. «Господи, Вячеславович, не пугай меня. Белоцерковская - моя фамилия. Ладно, свожу тебя к себе домой, а то ещё сбежишь, так и не познав счастья». Потом добавила с улыбкой: «У самого-то фамилия, как у сыскаря из фильма про советскую милицию!»
     Знаменский улыбнулся сам себе. «С этой двойной жизнью в разных мирах уже всё начинает путаться в голове», - подумал он.
    «Я тут наткнулась в телефоне на чат сновидцев. Сейчас схожу в пункт выдачи, заказала себе безделушку, вернусь, покажу. Полежи пока или завтрак приготовь», - Анна подкрашивала губы помадой перед трюмо. Поводила верхней губой о нижнюю, слегка придвинув лицо к амальгаме. Знаменский видел всё это лёжа на кровати в отражение зеркала. Сменила халат на летнее платье, протиснулась в него снизу, покачивая бёдрами, в его узкое горлышко талии, и ушла в прихожую шаркать обувью.
     Дверь хлопнула. Знаменский, пролежал ещё минуту или две в кровати, как вдруг очутился на речке. Солнце уже всходило, но ещё его краешек не появился над ближайшей рощей. По реке полз туман, цепляясь за камыши. Вокруг витал полу серый утренний свет. «Как думаешь, Лерыч, клевать сегодня будет?» Знаменский обернулся и увидел Андрюшку с удочкой в руке. Он стоял на берегу, босиком на песке в закатанных до колен штанах и белой рубашке, завязанной на животе узлом. «Дюха, привет, рад тебя видеть! – Знаменский подошёл ближе. – Чё это ты решил сегодня рыбки половить?» - «Как там дела у вас?» - Андрюшка нагнулся и поднял с земли ещё одну удочку. Протянул Знаменскому. Он взял, насадил червя из банки лежащей тут же под ногами на песке и закинул в воду поплавок с грузилом, высоко подняв гребень удилища. Небольшие круги пошли по ровной глади. «Всё хотел тебе сказать, Андрюха, поймали твоих убивцев и машину в лесу обгорелую нашли». – «Да я знаю, Лерыч, не о том речь…»
     Знаменский открыл глаза, от того, что хлопнула входная дверь.
     «Да ты, соня! Такая же, как и я, - сказала Анна, входя в комнату,- вот у нас теперь есть ситечко для кофе, не люблю, когда в чашке болтается жмых». – «Что ты мне хотела показать», - Знаменский встал с кровати и накинул халат. «Ничего особенного. Просто этот чат с обсуждениями снов, меня вывел из себя. Я попыталась с ними там поговорить, но мне сразу заявили, что такого не бывает. Мнят себя богами, и слушать ничего не хотят. А у самих даже не начальная стадия сновидений. Кошек обсуждают и рыбалку. Какой-то хаос! Конечно, они кое-что видят, но весьма отдалённо и очень смутно. То, что они там обсуждают, я ещё в детстве прошла. На, посмотри». Анна протянула телефон Знаменскому предварительно потыкав в него пальчиком с накрашенным алым длинным ноготком. Он принял приятную тяжесть её тёплого телефона в ладонь и начал читать: «…в детстве, когда я засыпала, то тени вокруг оживали, …сегодня провалилась сквозь пол, …за мной гонялись неизвестные мне люди…». Знаменский вернул телефон Анне: «Ну, ведь у всех с чего-то начиналось. Я тоже в детстве видел, как тени оживают. У меня такие они страшные были, ужас просто для ребёнка. В углу за занавеской жила цапля под потолок ростом и когда я начинал засыпать, она подбегала ко мне с невероятной скоростью и больно клевала в живот. Я орал. Прибегала мать из другой комнаты меня спасать. В общем-то, я всё это в своём романе «Холодный огонь» описал. Много чего в детстве видел, да и сейчас тоже». – «Так ты у нас ещё и писатель? Не знала! – Анна обняла Валерия Вячеславовича и поцеловала его в ухо, - Вот так открытие для меня. Где роман?». – «Потом, всё потом. Пошли завтракать».
     День продолжился в шустром такси, которое их доставило на приватном заднем сиденье, где они несколько раз поцеловались, до дома Анны. Своей машиной Знаменский сегодня пользоваться не захотел, не было настроения крутить руль и пялится в окно во все стороны, избегая травмоопасных столкновений. Хотелось тишины, уюта и Анны – больше ничего.
     Машина въехала через шлагбаум в какой-то загородный жилой комплекс и, пробравшись, тихим шагом  вдоль улочки из частных домов остановилась у невысокого особнячка за каменным забором.
    «Здесь?» - спросил водитель такси. «Да, - ответила Анна, - вот мой дом. Пошли знакомиться с мамой».
     Первое что увидел Знаменский, это аккуратно нарисованную цифру пятнадцать на роликовых воротах, и вспомнил, что именно она всё время преследовала его во снах на разных дверях. «Пятнадцатый, как во сне», - сказал он. «Эти подсказки всегда попадаются в тонком мире, - Анна захлопнула дверцу машины. – Всё-таки наши миры связаны невидимыми нитями. Мне вообще кажется, если там или здесь потянуть за какую-нибудь ниточку, то в противоположном мире что-то начнёт меняться. Поэтому и пятнадцать тебе кричало: найди её. В конечном итоге меня. Сегодня как раз 15 мая, как в твоей телеграмме». – «Что, правда, то, правда, тебя стоило найти», - сказал Знаменский и вошёл вслед за Анной в чуть скрипнувшую железную калитку, выкрашенную в ярко зелёный цвет.
     На тропинке из каменной плитки, идущей вдоль пышных насаждений белых и синих гортензий, нашу пару встретила незнакомая женщина. «Это Ангелина Фёдоровна, моя мама!» - Анна остановилась и повернулась к Знаменскому. И тут Знаменский каким-то невероятным усилием памяти, почти мистическим усилием памяти, узнал женщину из своего сна, которую видел в кафе вместе с отчимом Анны и её братом. «Валерий…», - произнёс серьёзно Знаменский и слегка поклонился.
«Приятственно! – Ангелина Фёдоровна отступила в сторону и показав рукой на открытые двери веранды сказала: Прошу в дом. Что же ты Анечка меня не предупредила, я бы хоть блинов напекла». – «Мама, какие предупреждения! Могла бы и сама посмотреть». – «Если честно, я вас давно заметила. Вот Валерия частенько наблюдаю». Знаменский вопросительно посмотрел на Анну. «Моя мама видит тоже, что и мы. Сны я имею ввиду. Так что можешь при ней всё говорить, не скрываясь». У Знаменского незаметно, но ощутимо отлегло от сердца. Когда он ехал на эти смотрины, то представлял себе приятный, но скучный день с недомолвками и тайными перемигиваниями с Анной, чтобы не нарушать устоявшийся покой пожилого человека, а теперь, словно кто-то открыл дверцу свободы – задышалось легко.
     Они вошли в дом через просторную, и светлую веранду и, очутившись в гостиной, Знаменский заметил, что стены комнаты оклеены обоями, как во дворце Анны из тонкого мира: всюду были нарисованы листья клёна, берёзы, еловые веточки. Они расселись на кожаных диванах окруживших низкий овальный стол.
     После традиционного чая, разговорились о мыслеформах. И знаменский с удовольствием слушал рассуждения женщины с высохшими руками, так что видно было синеватые жилки. Её лицо было почти копией лица дочери, и лишь время подёрнуло его неизгладимой пеленой благородной старости. Знаменский слушал, и ему всё больше нравилось место, куда он попал. «…Так вот мой дорогой друг, - продолжала свой рассказ Ангелина Фёдоровна, - конечно, правила языка остаются в приоритете. Без них мы бы не смогли понять друг друга. Но, представьте себе мир, где всё тайное становится явным не через какое-то количество времени, а сразу. Таким мир может быть только в одном случае, когда все научатся общаться мыслями или мыслеформами. Что такое мыслеформа? Вот вы спрашиваете у прохожего, как пройти на улицу в незнакомом городе. В случае с языком прохожий станет вам объяснять: нужно пройти прямо до первого поворота, свернуть направо, потом до перекрёстка и налево. Потом вы увидите здание университета, о внешности которого вы понятия не имеете, пройти мимо него прямо, у ларька с бананами повернуть направо и там уже мимо помойки многоквартирного дома, пройти ещё метров сто, завернуть опять направо и, выйдя к остановке подождать 32 автобус. Он то и довезёт вас до места, а там снова спросите. Согласитесь, схема понятная, но странная, даже навигаторы теряются, и вы можете забыть что, куда и где повернуть. В случае с мыслеформой: человек думает, и вы его слышите мысленно. Она (мыслеформа) сразу попадает к вам в мозг и открывается, как визуальная памятная картинка. И, она уже ваша, будто бы вы ходили по этому маршруту с рождения. Вы никогда не заблудитесь, более того, вы даже будете знать, какие магазины и кафе находятся на вашем пути, как срезать путь дворами до остановки 32 автобуса и куда идти, когда вы на нём приедете на свою остановку. Вот что такое мыслеформа.
Да, так было раньше. Люди так общались, и это был единый язык земли. Пока, как гласит предание, люди не начали строить Вавилонскую башню и Бог лишил их одного языка мыслеформ. Взамен Он дал им разные языки письменные, чтобы они не могли понять друг друга, чтобы не достроить эту башню гордости и величия, и говорили друг с другом, только сотрясая воздух гортанью, произнося звуки алфавита.
Мы конечно гордимся, что у нас есть письменность, но это больше момент наказания и разъединения общества, чем объединения и созидания. Но, как бы то ни было, у каждого языка есть правила, которые не следует нарушать, чтобы быть понятным другому человеку, например, читателю. Вы можете прочитать книги о структуре и композиции теста или о каком-то другом писательском мастерстве. Это понятно и не возбраняется, а даже приветствуется. Но не забывайте, что вы так же, как и во времена Вавилонской башни можете разговаривать мыслеформами. Это и есть ваш талант. Да, вас никто не слышит, кроме меня, но вы можете описать словами свою мыслеформу и поверте, текст от этого станет только ярче и честнее. Конечно, можно потом выкинуть уж совсем лишнее, но при определённом навыке, ваши тексты взлетят очень высоко».
     «Я абсолютно с вами согласен, - Знаменский поймал близкую ему тему, - ведь те, кто общается мыслеформами, понимают друг друга без слов. Из этих рассуждений становится понятно, что мы потеряли из-за своей гордыни и к чему пришли в наше время. Абсолютная деградация доверия человека к человеку. Выглядит это ужасно со стороны, когда ты вынужден оправдываться за каждое сказанное слово, хотя мыслеформ имела совершенно другой смысл. Кстати, я видел тех, кто разговаривает тишиной, во сне, конечно же, обязательно вас туда захвачу». – «Было бы неплохо попутешествовать вместе, а сейчас расскажите что-нибудь о себе из реальности, а то я о вас больше знаю в тонком мире, чем здесь», - Ангелина Фёдоровна поправила очки, чуть съехавшие на переносице, и приготовилась слушать.
«У меня была жена, - начал робко Знаменский, но Анна взяла его за руку, и он продолжил более твёрдым голосом: Знаете, такой тип женщины – технарь? Они хорошо считают в уме, получают красные дипломы, быстро думают, откинув сомнения, а уж в шахматных комбинациях им нет равных. Такая вот была девушка, мы разошлись. У неё всегда было дважды два четыре, а я в этом вечно сомневался. До сих пор шесть плюс восемь на пальцах складываю, с переменным успехом, и с играми у меня большие проблемы – везде проигрываю, мне от этого состояния игры почему-то неприятно внутри. К сожалению, не закончил ни один институт, хотя учился долго в разных, около десяти лет. Менялись ракурсы восприятия мира. Так что с социумом у меня полный провал». – «А дети? Дети есть?» - Ангелина Фёдоровна снова поправила съехавшие очки указательным пальцем. Знаменскому показалось на мгновенье, что он несёт совершенно никому неинтересную чушь, но отступать было поздно. «Дети, - он замялся, - есть дочь, но я с ней не вижусь. У неё то роды, то деньги, то муж, то дети, то новый холодильник, то ремонт, то работа. Да и точек соприкосновения нет. Там другой мир. Если бы я ей рассказал, что я собой представляю, то, боюсь, она бы мне больше не позвонила, хотя она и так не звонит, посчитав меня психически нездоровым. Однако они мне тоже кажутся больными и странными до отторжения людьми, хотя и укладывающимися в сегодняшнюю нормальность. Откуда им знать, что именно эта их нормальность меня и беспокоит. Мне сложно с ней общаться в их привычном для них мире, потому что мне там совершенно нечего делать».
     Ангелина Фёдоровна улыбнулась, и, обращаясь к Анне, словно  Знаменский и не сидел с ней рядом, произнесла торжественным шёпотом: «Тебе не кажется дочка, что это наш человек?» - «Мама! Я с ним во сне познакомилась! Конечно он мой. Таких как Вячеславович днём с огнём не сыщешь!»
     Знаменский почувствовал, как краснеют его щёки и чтобы переключить тему предложил, поспешно вставая: «Давайте я вам помогу убрать чашки. Отнесу на кухню». – «Анна, помоги Валерию, и захватите там из холодильника бутылку Хереса и сыру, сыру нарежьте, - Ангелина Фёдоровна, довольная собой и беседой вытянула ноги на диване и укрыла их пледом.
     На кухне Анна обняла Знаменского и спросила шёпотом под шум текущей из крана воды: «Как тебе мама?» - «Это просто кладезь знаний! Всем бы таких мам. А где же твой настоящий отец? Бог его знает, ушёл от нас, когда я была совсем маленькая». – «Ушёл, как Бог, и оставил тебя жить в двух мирах одновременно! Интересно кем он был?» - «Думаешь, это от него подарок – мои способности?» Знаменский кивнул, поцеловал Анну в лоб, поднял глаза и увидел на холодильнике фарфоровую собаку породы Колли, такую в точности он видел во сне про коммунальный барак.
     Когда они вернулись в комнату с откупоренной массивной бутылкой, налитой приятной тяжестью, бокалы уже стояли на столике. Ангелина Фёдоровна сама старательно разлила в пузатое стекло, пахнущую кислым виноградом жидкость цвета зелёных оливок. Устроилась с бокалом на диване и спросила: «Так что вас не устраивает в здешней нормальности, Валерий? Расскажите мне для сравнения». - «К примеру, однажды ко мне в сон явился инкуб, наверняка вы в курсе, что это красивая баба (извините) со свиной головой. Поначалу я испугался, убегал, но потом взял себя в руки, сгенерировал японскую катану и разрубил нечисть до зелёной жижи. Вообще бесы частенько хулиганят в тонком мире. Бывает, что сразу и не угадаешь, кто перед тобой. Ругаются, задирают там тебя. У меня с ними разговор короткий, сразу кулаком в пятачок – убегают. Приходил и сам в чёрном костюме с пластилиновой крысой на поводке, предлагал его не бояться, но я ушёл, не согласился. В тонком мире для меня есть цель, подходящая для меня, а в реальном мире для меня цели нет. А если и замаячит такая на горизонте, то для меня она скучна и не имеет ценности. Я понимаю, что дети это важно, что структура жизни в этом мире такова и её не изменишь, очень неповоротливая материя, но я стараюсь раскрыть мир немного по-другому, более волшебно. Меня не устраивает растительная жизнь людей теперь, и пока они будут только верить в Бога, то всё так и останется. А в Бога нужно не верить, а найти его у себя внутри, чтобы не зависеть ни от чего снаружи, даже от церкви». Знаменский замолчал и опрокинул бокал хереса целиком. «Ну, что ж, - Ангелина Фёдоровна встала, подошла к Валерию Вячеславовичу, и обняла его, - добро пожаловать в нашу семью».
     Уже когда он с Анной, ехал обратно в свою квартиру, то держал в руках небольшой молитвенник в кожаном переплёте из-за давности издания поеденный древесными жучками. Этот раритет ему подарила Ангелина Фёдоровна со словами: «что за миром люцифера в основном присматривают бесы и во снах они обретают разные формы, иногда совершенно не отличимые от благодушных жителей тонкого мира. Этот молитвенник с поблёкшим бронзовым распятием на деревянной корке (обложке), поможет выявить беса во сне». А на вопрос Знаменского, как он его с собой туда возьмёт? Ангелина Фёдоровна ответила: «Просто положи рядом на тумбочку и в нужный момент он окажется у тебя в руках. Эта книга сама знает, что делать».
     Обратно от мамы тоже ехали на такси, но поскольку день уже разгорелся, то в центре города попали в пробку. Молчаливый водитель медленно двигался в потоке и чтобы скрасить незапланированно долгое пребывание на заднем сиденье авто, Знаменский решил продолжить тему, затронутую в беседе с Ангелиной Фёдоровной: «Знаешь, до какой степени мир управляется бесами?» - «До какой? - Анна заинтересованно посмотрела на Знаменского. – Я однажды просрочил коммунальные платежи по этим, ну, ка их называют, где с квадратного метра берут на ремонт? Вот голова дырявая! Аннушка, подскажи?» - «Платежи за капремонт что ли? – Анна улыбнулась, - видно, что ты совсем асоциален, впрочем, как и я». – «Точно капремонт! Забыл за один месяц заплатить, да так долг и остался, как так получилось, что я его не видел, не знаю. Однако в один из дней снится мне сон, что еду я на лифте в каком-то офисном здании. Вроде как там клерком работаю или вызвал меня начальник на ковёр для разноса. В лифте со мной ещё много людей разных все с портфелями и с дипломатами, раньше такие сумки для документов были, похожи на небольшие чемоданчики. А ко мне ещё в лифте начал приставать один скользкий тип. «Дай говорит твой чемоданчик посмотреть, что ты там везёшь?» А я не даю, отпихиваю типа. Мы вышли на нужном этаже, а там народу все сидят на стульях, как зале ожидания и ждут, пока их к окошку вызовут, а окошко всего одно. Я тоже сел ожидать очереди. Так этот тип неприятный подошёл забрал у меня мой дипломат открыл его своим длинным ноготком и говорит: «Можешь и не давать свой портфель, я и так знаю, что там. А там всё плохо». Щёлкнул пальцами, и подбежали к нему трое парней. Двое со швабрами и ну вокруг меня пол намывать. Трут и трут, аж заблестел пол уже. А третьему этот тип и говорит: «Теперь делай с ним что хочешь, я разрешаю!» И ушёл себе к лифту. А этот сел рядом со мной на стульчик и так облизывается, нагибается, чтобы мне в глаза посмотреть. «Чего тебе надо?» - говорю. А сам вижу, что у него копыта вместо ботинок из под брюк выглядывают.
     Ну, проснулся, больше не от страха, а от брезгливости. Глядь в телефон просто так, руки сами потянулись, а у меня все счета и карты заблокированы. Ох и злость меня взяла. Вернулся в сон. Доехал на этом же лифте на этаж, нашёл этого типа и при всех стал ему по морде бить кулаком. А ему хоть бы что, только скалится. Я его тогда отпустил, а он никуда и убегать не собирался, будто чувствовал свою безнаказанность. Стоит, смотрит на меня и нагло улыбается. Тогда я сгенерировал катану и рубанул ему по башке. Потекла из типа зелёная жижа. Удовлетворённый вернулся в реальность. Дождался открытия этого ведомства, где административка наложена, и пошёл долг платить, всего-то десять тысяч было. К середине дня арест сняли. Видишь, бесы куда проникают, им там раздолье.
     Эта моя катана, которой я их в тонком мире крошу на мелкие кусочки и зелёную жижу, так их пугает, что они ко мне мирится, Андрюху присылали. Это друг мой с детства. Погиб он при трагических обстоятельствах. Я это в рассказе «Альтернативная реальность» описал. Значит, достаю я их до печёнок, редко ко мне теперь заходят, а если заходят, то ведут себя вежливо, предупредительно».
     «Где почитать «Альтернативную реальность» можно? – Анна повисла на руке у Знаменского. Он достал телефон и прислал ей ссылку: «Моя страничка».
    Анна взяла свой телефон, потыкала в экранчик накрашенным пальчиком: «Вау, Знаменский! Всё у меня сегодня есть чем заняться. Я сегодня читатель!»
     Этим вечером в квартире у Знаменского все занимались своим делом. Анна прилежно читала, иногда бросая влюблённые взгляды на Валерия Вячеславовича, а сам Знаменский писал, сидя за столом и набирая на клавиатуре текст. Делал он это быстро, но стремительный стрёкот клавиш никому не мешал, а лишь способствовал творческой тишине.
     Через час Анна отложила телефон с читалкой и сидела задумчивая, пока Знаменский не обратил на неё своё увлечённое внимание: «Прочитала?» - «Да, взахлёб, не могла оторваться. Если бы сама такой не была, подумала бы что фантастика. Для меня же всё укладывается в мой образ мира. У меня такое ощущение складывается, что весь наш видимый свет и его жители висит на какой-то тоненькой ниточке, готовой вот-вот оборваться, но никто этого не замечает. Все продолжают делать, что делали: деньги зарабатывают, картошку сажают…совершенно, исключая миссию защиты мира. И я говорю не о военных действиях, а об энергетических структурах. А ведь если о них своевременно позаботиться, то и войн никаких не будет, и сажайте тогда свою картошку спокойно, сколько хотите». – «Что правда, то правда – миссии защиты нет. Все полагаются на божественный авось», - Знаменский продолжал стучать по клавиатуре. «Есть ещё что-нибудь почитать?» - Анна подошла к Валерию Вячеславовичу и обняла его сзади за шею. «Есть записи снов. Посмотри там на страничке. Называется «Из ноосферы». Просто записал, чтоб не забыть». – «Ладно, печатай, я удаляюсь на чтение».
     «Из ноосферы: (Читает Анна)
 
      Ожидание Меркурия
 
Почему создание кумира опасно не только для самого фаната, но и для кумира в первую очередь.
 
     Гостила как-то у меня племянница - будущая, как она думала, певица. Приехала поступать в художественное училище. И пока её не поселили на законное место в общежитие, жила у меня. Я был не против. А что: обед всегда первой готовности, аккуратная такая девушка - чистота, порядок, дома её почти никогда не было. Да и кто в таком нежном возрасте будет сидеть с угрюмым дядькой, вечно цокающим, в полном молчании, пальцами по клавиатуре? Когда же она заявлялась в неурочный час, раскрасневшаяся, с макушкой в своих розовых облаках, то пела, пела и пела. Признаться, пела она тоже приятственно, поэтому и здесь я был за продвинутую молодёжь. Живой голос, знаете, трогает остывшие струны души.
     Угораздило же меня однажды спросить, каких певцов она больше всего предпочитает. Спросил я просто так, из бычьего интереса, чтобы выслушать, пережёвывая натасканную за сегодня свою жвачку слов, и уйти обратно в спасительную и сытную литературную траву-мураву. Оказалось, что нравится ей группа «Queen» и её величайший бессменный фронтмен Фредди Меркьюри.
     С этих самых пор перепетые отрывки из его песен, да и сами песни стали преследовать меня изо дня в день. Меня поджидали на повороте любой фразы, сказанной племянницей, подробности его звёздной жизни, отпаданных вечеринок, нетрадиционных отношений, странные дуэты, поражавшие даже самих участников группы, ненужные мне интервью с восторженными подобострастными дополнениями: «Вон, слушай, как он ответил корреспонденту, смотри с каким выражением лица!» Я смотрел, и бычьи глаза мои начинали наливаться кровью.
     Я слушал сестру лишь из уважения, боясь навредить ещё неокрепшей душе, нашедшей себе певческого кумира. На самом деле, если я и слушал когда-либо музыку, то она всегда была без слов. Ведь слова в песнях весьма условны, если это конечно не стихи великих поэтов. Эта квиновская «рапсодия» (я специально упустил из названия слово со звучным корнем, совершенно случайно туда попавшее) просто образец бессмысленности текстов эстрадных песен. Единственное, что там привлекает это красиво выпеваемые звуки под приятную музыку. Но количество фанатов этого певца, к которым принадлежит теперь и моя племянница, ещё раз доказывает, насколько человек падок на всё блестящее и не имеющее особого смысла.
     Я бы так и дождался когда – нибудь благополучного отъезда своей гостьи на новое место жительства, если бы она не прочитала на рабочем столе моего компьютера рассказ написанный недавно. Я не успел его переместить в скрытую папку. Экспериментальное повествование именовалось: «Как я поссорился с Достоевским» и там чёрным по белому было написано, что я могу видеть мёртвых людей.
     С этого момента, когда я вышел из ванны, ещё весь распаренный в новой пижаме и довольный новым крымским шампунем, присланным мне по почте на заказ, меня везде ожидало молящее лицо, усеянное чёрточками ещё не родившихся морщинок и губки сложенные куриной жопкой.
     «Ну, пожалуйста, ну, пожалуйста! Я очень прошу! Ну, просто очень! Мне это так важно! Ну, пожалуйста, ну дядя, Валера! Ну, сделай так, чтобы я увиделась с Фредди! Ты же видел фараонов, я читала в твоём эссе. Ну, ведь Фредди жил гораздо позже. С ним наверняка легче увидеться. Ну, пожалуйста, пожалуйста!»
     Ломался я несколько дней и ровно столько же дней не сдавалась моя племянница. «Вот зачем тебе это свидание с давно ушедшим певцом? - Пытался я вразумить новоявленный талант, избегая имени умершего артиста, - У тебя своя, ещё не открытая жизнь! Ты должна сама прокладывать себе путь. Судя по твоим рассказам, петь, как он, ты всё равно не будешь. Нужно развивать то, что имеешь ты сама. И потом неизвестно чем вся эта встреча может закончиться для тебя, да и для меня тоже». Но никакие мои доводы во внимание не принимались. Лицо у моей племянницы становилось всё невозможнее, взгляд перестал выражать осознанность момента, приготовленный нехотя обед, есть становилось опасно.
     Когда процесс конюченья и слезливой мольбы достиг апогея, голова моя решила всё за меня. Я стал видеть по ночам кратковременные обрывки образа Фредди и рядом с ним различные незнакомых мне ряженых женщин, суетливых мужчин и ещё почему-то кошачьи морды. Много разных кошачьих морд. Особенно часто вместе с ним появлялась молодая девушка с очень благоприятным выражением глаз. Чувствовался женский напор, сексуальность зашкаливала, её губы всегда выражали желание, а розовость щёк и лёгкая одежда граничила с западным pin-up. Лицо её было миловидным, даже красивым. Иногда она в руках держала сигарету, окутывая мои сновидения едким табачным дымом.
     Наконец настала та долгожданная ночь, для моей племянницы, разумеется, когда моё сознание, набрав ворох потусторонних заметок про искомого героя, потащило меня на его поиски. Конечно же, я не забыл прихватить и сонное  фанатское «я» племянницы, которое очутившись вместе со мной в другой реальности, приросло к стулу, стоящему у стены и испуганно хлопало глазами.
     Если честно, то я очень сомневался, что такой двойной сон вообще возможен и для меня самого было удивительно, что всё получилось, хоть и не совсем так, как задумывалось.
     Стул, на котором сидела племянница во сне, облокотился спинкой на крашеную зелёной краской стену. По левую руку от неё стоял стол, также примкнувший к стене и стулу. С другой стороны стола сидел достаточно молодой человек в чёрной кожаной куртке, а за его спиной стоял ещё один мужчина с длинными седыми, волнисто-пушистыми волосами почти в такой же кожаной куртке, но с большим количеством металлических заклёпок. Увидел я свою озадаченную племянницу не сразу, потому что ходил в самом начале видения между длинными вешалками с концертными костюмами, расставленными по довольно большой площади. Был здесь и короткий, расшитый золотыми вьюнами из ниток пиджачок с эполетами и терракотового цвета комбинезон с перьями и хвостами. Это только то, что явно бросилось в глаза, но окна в этом помещении, напоминающем спортивный зал, находились очень высоко над полом, хотя и были достаточно большими. Так что посмотреть мне в них не удалось. 
     Наткнулся я на этих троих, сидящих в общем молчании, когда вышел из костюмированных дебрей. Подошёл к столу и посмотрел на ошарашенную племянницу. Она пыталась мне показать глазами на незнакомцев, и шевелила губами непонятные слова. Я понимаю её шок и трепет, не каждый день удаётся увидеть своих кумиров вот так запросто, да ещё и посидеть с ними за одним столом. Напротив  пытался смотреть ей прямо в глаза Джон Дикон, ещё молодой, каким его, наверное, видел ещё сам Фредди. А за ним стоял Брайан Мэй, примерно такого же возраста какого он должен быть сейчас и нарочито ухмылялся.
     «Вы сумеете заменить, «человека с дырочкой?» - Спросил неожиданно Джон. Я посмотрел на опешившую ещё больше племянницу, и сказал: «Тебя спрашивают!» Племянница замотала головой, словно потеряла дар речи и таким образом пыталась его восстановить. Тогда Брайан Мэй повторил вопрос: «Так вы сумеете заменить «человека с дырочкой?» «А кто это?» - Неуверенно спросила племянница. «Тот, кого вы ищете! - Почти хором ответили Мэй и Джон, - Мы его так называем между собой». Тогда я решил подхлестнуть вопросом  свою племянницу: «Ты просилась сюда попасть!?» Она кивнула. «Тогда отвечай на поставленный вопрос!». Племянница вроде как спохватилась и начала запинаясь говорить: «Заменить мы его не можем, но хотели бы увидеть». «Не вы одни хотели бы его увидеть! - Сказал язвительно Мэй, плюнул на пол и добавил, сокрушённо махнув рукой, - Сидите и ждите его сами, только без меня. Он повернулся и пошёл куда-то в сторону больших дверей, где и скрылся. Больше он в видении не присутствовал. Зато Джон поманил нас пальцем. Встал со своего стула и зашёл за гардеробную, откуда стали доносится странные звуки всхлипывания.
     Мы с племянницей последовали за ним.
     За нагромождением огромных колонок и разных мастей  музыкальных принадлежностей группы, как то: разного рода и формы электрические гитары, усилители, ударная установка и даже концертный рояль, мы усидели обыкновенные спортивные маты, на которых сидел и всхлипывал Роджер Тейлор. Джон опустился к нему на колени и стал жалеть его, поглаживая по голове. Потом обернулся к нам и сказал печально: «Вот здесь мы и ждём Фредди уже много лет, но он ни разу ещё не появился». После этих слов в зал вошла молодая девушка, которую я уже где-то ранее видел. Оказалось это та рисованная из  pin-up.
     «Барбара», - представилась она тихо, также подошла и села на спортивные маты. «Присоединяйтесь к нам, - сказала она печально, - будем ждать вместе». И что-то ещё добавила на незнакомом языке, по-моему, это был немецкий. Сложно определить в замкнутом пространстве. Мы с племянницей сели рядом, и я почувствовал, как от Барбары пахнет сладкими духами.
     Утром племянница смотрела на меня такими расширенными зрачками округляя белки глаз, словно я сводил её на экскурсию в ад. Она обходила меня и пыталась заглянуть мне в лицо, не зная, что спросить или что сказать. Я начал первый: «Почему ты вела себя так скованно? Твоё начинание, ты и должна там действовать. Мне вообще всё это по барабану». Сестра отвечала: «Я первый раз была в таком ясном и живом сне, растерялась. У меня обычно спутанные и бессмысленные сны, и я их почти не запоминаю. А этот был такой яркий, я даже помню цвет губной помады у Барбары. Какой-то волшебный сон. Первый раз со мной такое. И эти музыканты? Они должны были говорить на английском? Ведь они ещё живые, а ты видишь только мёртвых». Я ответил: «Вижу я не только мёртвых, а видели мы не самих музыкантов, а лишь их образы, которые тоже ждут Фредди. Это большая разница. Такой усреднённый вариант между живым человеком и его копией, а копия на любых языках разговаривает, какие только твоему мозгу угодны». «То есть, они не вспомнят, что разговаривали с нами во сне?» - Спросила сестра. «Ну, ты же помнишь. А может они тоже сны не запоминают, как ты, - ответил я, - что прямо так важно, чтобы тебя там запомнили, а потом ещё и приехали в гости, что же ты адрес не продиктовала во сне, наверное, они бы уже за билетами побежали, чтоб тебя повидать. Это просто информация, поданная в таком визуальном виде и не более». Племянница засмеялась и засмущалась и всё-таки продолжала гнуть свою линию. «Но ведь мы так его и не увидели!» - Сказала она в сердцах. «Неужели, это невозможно? Должны же быть какие-то способы?» «Может уж, ты отступишься? - Я был вне себя от её женского упрямства, - Тебе же сказали русским языком, что не приходит он. Не при-хо-дит!» «Что значит не приходит? - Племянница не отступалась, - Может, его просто не отпускают?» Здесь уже задумался я. Может, и действительно не отпускают. Ведь при такой болезни и смерти, что сопутствовала фронтмену возлюбленному миллионами людей, он явно мог попасть лишь в закрытое пространство души. И как его извлечь оттуда на встречу? Даже мне стало интересно.
     Но, начиная думать о Фредди, перспектива предоставить ему то, что он любил больше всего меня совсем не радовала. И тогда я вспомнил про кошек. Кошки помогли приблизиться к задуманному.
     Весь вечер мы с племянницей разговаривали про фреддиных кошек, разглядывая его фотографии с явными любимицами из кошачьих пород. Не очень приятная для меня беседа. Но это не значит, что я не люблю кошек. Скорей всего я не приемлю чужое отношение к ним. И вообще, разбирать жизнь человека, вызывающая у меня тихое раздражение самим фактом своего присутствия в бывшем, пусть и ушедшем мире, сильно напрягала меня. Но я терпел, чтобы навсегда избавить себя от кумирозависимых домогательств племянницы. Я бы лучше предпочёл на спор целый год разводить на подоконнике фиалки или гулять с чужим псом несколько месяцев, чем так бездарно тратить время и перемалывать чужую жизнь, и чужое отношение к животным. «Сю, сю, да сю, сю! Эту кошку он любил больше! А этих взял из приюта. А эти бродили у него по саду! Да, на хрен мне всё это нужно!»
     Однако, как ни странно, это всё привело к результату, и  в наступивших сумерках уже бились о стены комнаты узнаваемые тени. А сон сразу забросил меня в номер современного отеля. Я огляделся, стоя посереди комнаты и увидел на заправленной кровати свою племянницу, которая, как и в предыдущем видении находилась в каком-то сомнамбулическом состоянии. Я окликнул её, и она медленно подняла на меня глаза. «Где это мы?» - Спросил я вслух сам себя и решительно подошёл к двери номера, чтобы выйти в коридор. Но из номера меня не выпустили люди с одинаковыми лицами, такие обычно сопровождают умерших. «Кажется, мы попали по адресу», - снова сказал я сам себе, и племянница посмотрела на меня затуманенным взглядом. Я вообще потом сделал вывод, что есть люди, которые приспособлены ко снам и принятию в них информации, а есть, которые не приспособлены. Моя сестра была из последних. Она висла как дырявая программа на компе и не хотела вовремя заводиться.
     Я сел рядом с ней на кровать и мы стали ждать. В это время я разглядывал номер. Всегда же понимаешь, что ты находишься в другом мире и становиться до жути интересно, что же тебя окружает. Комнатка сама по себе небольшая. Такой стандартный полулюкс. Вот дверь в душевую и туалет. Странно, зачем он здесь? Или это мозг повторяет виденное ранее, прорисовывая пространство по своему сохраненному когда-то подобию. Кровать, на которой мы сидим и тумбочки по обе её стороны у изголовий. Столик стеклянный перед кроватью. Но стульев и шкафа нет, зеркала нет. Вообще больше нет никакой мебели.
     Через какое-то время дверь в номер открылась, и вошёл Фредди. Одет он был, словно только что вернулся со сцены: в белых трико с лампасами и обтягивающей майке на лямках. За ним в дверь медленно вошел дог. Такой огромный голубой дог (не кошки, как предполагалось, а дог) и лёг у входа, а Фредди приоткрыл дверь и у людей с одинаковыми лицами почему-то знаками (руками, пальцами) что-то попросил. Как-то так бодро и весело, что я поначалу подумал, что всё пойдёт по плану. Потом подошёл к кровати и сел между мной и племянницей. «Ну, наконец-то явился!» - Подумал я, пусть теперь племянница наговорится с ним и отстанет от меня. Но она почему-то молчала. Я за спиной у Фредди протянул руку и ущипнул её за бок. Но племянница зависла, словно в летаргическом сне. Сидела рядом со своим кумиром и не могла вымолвить ни слова. Фредди ещё посидел какое-то время молча между нами, поглядывая то на меня, то на неё, а потом умело вывернулся, и оказалось, что его голова лежит у меня на коленях, а ноги достались коленям племянницы.
     Такого поворота событий я, конечно, не хотел и не ожидал. Чувствовал я себя в этот момент очень неудобно. Я посмотрел на племянницу и увидел на её лице тень отвращения и неприятия, даже страха. Потом я перевёл глаза на Фредди. Он лежал спокойно, почти умиротворённо и улыбался. Я попытался встать, чтобы таким образом перенаправить его к племяннице, но он опять потянул меня за руку и заставил сесть на диван, а потом и лечь. Улёгся головой на моём животе. Племянница встала с кровати и хотела выйти, но дог, лежавший у двери, тоже встал на все свои лапы и загородил выход. Мне сделалось совсем неприятно, и я стал потихоньку выходить из видения. Но выйти из сна оказалось не так-то просто. Словно уже не я управлял сном, а кто-то другой. Не скажу, что меня сильно это напугало, но доставило несколько неприятных минут. Племянница забилась в угол комнаты и там, так и осталась, закрыв лицо руками. Открылась дверь в номер, и два человека с одинаковыми лицами принесли суши на большом блюде и поставили на стеклянный столик. Я снова встал, и сделал вид, что хочу попробовать принесённое угощение. Это были действительно скрученные с рисом рулетики. Поразительно, я попытался откусить одну и почувствовал знакомый вкус. Только потом заметил, что на блюде ещё стояло три пиалки с соусом. Старался не смотреть на Фредди. Но потом всё-таки посмотрел. Он лежал на кровати, улыбался и молчал. Было в его улыбке что-то… знаете, когда человек идет вам на встречу, улыбается, а потом вдруг со всего маха бьёт по лицу. Вот его улыбка что-то подобное отображала. Тут я предпринял все свои усилия чтобы выйти из сна. Вся эта ситуация становилась странной и неприятной. Я подумал, что нехорошо вот так проснуться и даже не сказать ни слова с таким знаменитым человеком. И я сказал по-русски естественно: «Тебя там ждут твои товарищи». Я увидел по его лицу, что он что-то понял, потому что улыбка стала не такой трагичной. И он, продолжая лежать на кровати, просто махнул рукой, будто отмахивался от моих слов. Я с большим усилием заставил помутнеть картинку в своей голове и открыл глаза. В комнате было тихо. На часах было около пяти утра. И только сейчас понял, что Фредди был немым, просто не мог разговаривать. Почему? Не знаю. Вероятно одна из шуточек мироздания.
     Из соседней комнаты ко мне прибежала трясущаяся от страха племянница. Её колотило так, будто у неё была температура под 40. Пришлось успокаивать и отпаивать чаем. Я спросил её: «Видела ли она своего кумира?» «Видела, - сказала она, дрожа от страха, - но сон для меня оказался очень мутным и страшным. Эта псина размером с телёнка! А где кошки? Фредди же совсем не разговаривал!» Больше она на эту тему не захотела со мной общаться. Замкнулась в себе и ушла досыпать расстроенная.
     Я  потом долго не мог понять, почему же знаменитый фронтмен, спевший столько хитов, теперь молчит. И молчит он явно не по своей прихоти. И как то, тоже ночью мне пришёл правильный ответ, как Менделееву его знаменитая таблица. Во всём виноваты Фанаты певца. Нет, не те люди, которые под настроение слушают его песни, а именно фанаты, которые встречали его в аэропорту, дежурили у дома, пытались состричь с Фредди клок волос или охотились за его вещами, за его личной жизнью. Именно они уничтожили фронтмена. А болезни у таких знаменитых людей появляются позже, как обоснование их гибели. И чем больше фанатов у известного человека, тем быстрее его высосут, и он погибнет. Я не удивлюсь, если Майкл Джексон и Элвис Пресли поняли это и решили вовремя показать всему миру, что они умерли, а сами спокойно дожили свой век в тишине и неизвестности. Так случилось, например, и с Владимиром Высоцким – великая фанатская любовь всей страны погубила его. Так может случиться и со всеми знаменитостями. То же самое произойдёт с любимым ныне Чугунком, участником корейской группы  BTS. А потом все будут говорить, не понимая, что произошло: «Надо же в самом расцвете сил ушёл, такой голос, такой талант!» Я бы ему вообще советовал перестать общаться со своими арми (так называются фанаты в Корее), если он хочет иметь жену, детей и счастливую долгую жизнь. Но у него договор, у него обязательства перед фирмой. А фирма кто? Эгрегор!
     Если кому интересно, я сейчас расскажу всю технику этого необычного феномена, выразившегося в единственной фразе из Библии «Не создавай себе кумира». Все её слышали, и я надеюсь, поняли, но что она означает, никто не знает. Как-то всё понятие стёрлось и пропало. Да, понятно! Но что именно? Человеку необходимо всё разжевать, положить в рот и заставить проглотить, потому что в отличие от Бога, он слаб и сам ничего не может  постичь. Ему его собственный быт мешает больше чем, государство со своими законами, читай эгрегорами.
     Спросите у любого израильтянина, почему  у них в домах не висят картины с изображениями людей или нет скульптур, бюстов, например Пушкина или того же мытаря Достоевского. А в общественных местах вообще такое запрещено. Если чем и украшают стены помещений то только абстрактными рисунками, которые при взгляде на них не вызывают ассоциаций ни с каким лицом или фигурой. Спросите! Спросите! И они вам скажут, что так мы соблюдаем этот Божеский завет «Не создавай себе кумира». Конечно, я лично считаю, что это некоторый перебор, перестраховка, но видимо она стоит того. И вы поймёте сейчас это после того как я вам расскажу почему так происходит.
     Всё дело в Эгрегорах. Человек создан по «образу и подобию», все мы это слышали и впитали с молоком матери. Значит, человеку присущи свойства Бога, пусть не во всём величии, но в какой-то мере. И одно из этих свойств (приготовьтесь, вы сейчас сразу поймёте, о чем речь) – это всё оживлять. Да, да оживлять, одухотворять, делать разумным! Водитель оживляет свою машину, разговаривает с ней и она становится послушной. Заговорённые охранные амулеты и домовые из этой же серии. Во что человек верит, то и начинает оживать (не стану вдаваться в подробности). Это может быть деревянный идол на капище или простой булыжник у озера. К ним будут приходить люди общаться с ними посредством жертвоприношений или подарков и этот оживший идол или камень будет выполнять их просьбы. Не все, но некоторые. И чем больше людей верит и хочет одного и того же то это нечто начинает приобретать реальную силу. Поэтому Христос и спустился к нам язычникам, чтобы сказать кто истинный властелин мира, а не резное бревно с лицом на капище. Он уничтожил всех идолов. А мы по неразумению своему опять их начали плодить, создавая себе кумиров.
     Когда наши советские учёные открыли этот феномен, а это произошло буквально недавно во времена СССР, то дали ему такую формулировку – «побочное действие жизнедеятельности человека». Но это действие оказалось иногда таким мощным и неуправляемым, что даже на первомайских демонстрациях того периода по улицам ходили милиционеры и говорили всегда одну и ту же фразу, когда люди начинали собираться в кучку, ну, чтобы разлить свои законные праздничные сто грамм. «Больше трёх не собираться!» - Говорили они грозно и люди расходились. А всё объясняется просто. Как только в каком-либо месте собирается больше трёх человек, сразу же над ними возникает облако. То самое ожившее «побочный продукт жизнедеятельности», и уже оно начинает управлять мыслями людей. А человек ещё и выпивши на демонстрации, способен на многое. Может возникнуть и драка на пустом месте, и поножовщина или ещё чего похуже. Конечно, даже милиционеры не знали о таком свойстве человеческой энергетики, они просто выполняли приказ. Но мы то, должны об этом знать и более того, научиться управлять этим.
      Кстати, вот цитата из Библии по поводу эгрегора  Иисуса. «Ст. 19-20 Истинно также говорю вам, что если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, чего бы ни попросили, будет им от Отца Моего Небесного. Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них». И это, правда, Он будет среди них в виде этого облака над головами. Всё будет видеть, и слышать, и исполнять. Ничего не напоминает? Только здесь, наоборот, можно собираться, потому что эгрегор положительный.
     От эгрегоров мы никуда не денемся, они навеки с нами. Но! Эгрегор Бога предлагает нам такие условия существования: «Вы мне веру с «горчичное зерно» то есть 1% , а остальные 99% я вам дам просто так, просто от своей любви. У вас будут делиться клетки, расти зубы, рождаться дети, вы будете видеть мир во всех его красках, вы будете пить чистую воду и чувствовать поразительные вкусы удивительных фруктов своим языком, вы будете наслаждаться жизнью. У вас будет выбор. И за это всего 1% веры. Согласитесь очень выгодная договорённость и нужно признать единственная в своём роде. Потому что у других эгрегоров не так. Работа созданного людьми эгрегора разительно отличается от Божественного. Эгрегор требует для себя примерно 90%, а 10% у него распределяются между членами конфессии. Поскольку если забирать всё, то распадётся вся система сбора энергии. Только лидер организации получает чуть больше, около 30%, а отдаёт 70%. А что отдают люди? Спросите вы. А вот тут выбора нет. Вам придётся отдавать. А отдают они своё здоровье, свою энергию. Отдают свою жизнь. Так что подумайте ещё, если вас потянут вступить в какую нибудь секту, организацию или партию. Подумайте, а оно вам надо? Эгрегору нужно жить, ему нужно питаться, он только за счёт вас это может делать. Бог отрицательные эгрегоры не плодит. И, как правило, питается эгрегор, созданный людьми, только отрицательной энергией. Энергией ссор, конфликтов и войн. Вспомните хотя бы свою постылую работу или какое-нибудь сообщество с кознями и сплетнями и вы сразу поймете, в чем тут дело.
     Ну, хватит экскурса в теорию эгрегоров.
     Так вот фанаты, своими мыслями, которые материальны, своими желаниями не совсем жизнеспособными с помощью неправильно идущей энергии через созданный эгрегор того или иного известного человека практически забирают у него жизнь. Но даже фанатам не достанется его энергия, а только эгрегору. Фанаты лишь пешки в руках эгрегора. С помощью их он вышибает из кумира всё что можно. Тот постепенно слабеет, потом естественно заболевает чем-то смертельным и умирает. Сколько таких примеров вы сами можете привести из жизни «звёзд». А эгрегор находит себе новую жертву с помощью тех же самых фанатов. И так может продолжаться бесконечно. Работа эгрегора созданного людьми напоминает жизнь паразита, который питается соками хозяина. И сразу его не убивает, а лишь мучает и пускает обезболивающее, чтобы человек ничего особо не замечал.
     Что касается самих фанатов, почему для них это сотрудничество тоже опасно. Фанат перестаёт быть личностью. Когда он сидит дома и думает о своём кумире, будте уверены, что в это же время все остальные фанаты думают то же самое даже теми же словами. Фанаты превращаются в серую массу, теряют своё индивидуальное лицо. Превращаются в толпу, с одними мыслями, одними желаниями и возможностями. И если вы фанат кого-то и думаете, что это не так, попробуйте по зову сердца приехать в день рождения кумира к его дому или памятному месту. Вы будете там не один. И спросите себя: «Кто пригнал всех этих людей сюда и что они тут все делают? Поминают кумира? Нет они тут отдают энергию и свою жизнь непонятному облаку, которое сами же и породили».
     Помните, был такой фильм с Олегом Далем про тень, которая стала жить сама по себе. Открепилась от хозяина и чуть не стала первым человеком в государстве? Помните? А посмотрите его снова. В фильме можно было сказать: «Тень, знай своё место!» И она моментально снова становилась тенью. В жизни так не получится. Здесь придётся бороться и порой со смертельным исходом. Ни один эгрегор просто так вас не отпустит. Он может и подстроить автомобильную аварию или нанять киллера, и заставить вас поскользнуться на ровном месте. Вот поэтому так важна православная вера, которую внешние отрицательные эгрегоры сегодня пытаются уничтожить.
     Так что если вы хотите, чтобы Фредди снова заговорил, просто снимите со стены и уберите со стола его портреты. Перестаньте ездить на сборища по его поминкам, отпустите его из своего сердца, даже забудьте про него. Но при этом никто не запрещает слушать его песни. Я говорю лишь о болезненном его восприятии. Пусть закроется, наконец, этот эгрегор, умрёт нафиг, помогите ему в этом все, ведь он до сих пор ещё работает. И тогда я уверен, Меркурий, ожидающий таких ваших действий, сам явится к вам во сне, и своим прекрасным голосом скажет вам: «Спасибо!»
     Утром моя племянница, начала собирать вещи и чуть позже, после нашего скомканного прощания, уехала в общежитие к подругам, словно я был виноват в том, что её певческие амбиции столкнулись с реальностью загробного мира.
     С тех пор я зарёкся выполнять желания чужого безумия. 30.04.2022».
 
     Знаменский давно уже перестал набирать текст на шумной клавиатуре и с наслаждением наблюдал, как Анна читает. Она закончила и посмотрела на него с трепетным восхищением: «Ты что, и правда, всё это видел?» - «Не только видел, но и запомнил и записал». – «А племянница где?» - «Где ей быть-то, в общежитии живёт, учится. Если явится без меня, не подумай, что любовница пришла», - Знаменский хохотнул. «Знаешь, - Анна задумалась на секунду, - а давай куда-нибудь слетаем сегодня ночью. Я одна, если честно побаиваюсь далёких путешествий». – «Хочешь опять на Луну?» - «Нет, - Анна подошла и села рядом с Валерием Вячеславовичем, обняла его, - туда точно нет. Давай посмотрим, кто строил пирамиды в Египте. Меня просто жуть, какое любопытство разбирает». – «Давай попробуем, но это может, не получится, слишком далеко, а если и получится, то на очень короткое время». – «Да хоть на какое время, хоть одним глазком, хоть просто картинку увидеть!» - «Картинку, наверное, пообещать могу. Попробуем, однако! И потом, я уже описал постройку пирамид в своём романе «Холодный огонь». Зачем лишний раз напрягаться, я и так могу рассказать, кто их стоил». – «Так расскажи! У меня совсем терпенья нет! Страсть, как хочется узнать, прям, какая-то зависимость развилась, если не узнаю сейчас же, то у меня ломка интеллектуальная будет», - Анна надула губы и сделала шутливый вид, что ей начинает плохеть. «Ладно, слушай. Пирамиды построили длинноголовые – это наши прародители, думаю, месяца за три управились, не о каких там годах постройки речи не шло. Эти устройства очень важны для их выживания, поэтому по всей земле их настроено колоссальное количество. Они ложились в футулусы под пирамидами в подземном городе и таким образом обнуляли свою жизнь, продлевали её». – «А почему у нас не такие длинные черепа?» - «Потому что мы продукт генной инженерии и лишнее у нас убрано, например, чтение мыслей, обмен мыслеформами и даже мгновенная телепортация с места на место. У рабов не должно было быть способностей» - «Слушай, Знаменский, а мы тогда кто?» - «У некоторых людей бывает, что начинают они (способности) проявляться сами по себе, как атавизм, но поскольку у большинства способности не проявляются, то случайные индивидуумы считаются вне закона и преследуются, как шарлатаны». – «Послушай, Знаменский…». – «Ничего не хочу слушать. Возьмёшь книгу и прочитаешь, а то мой рассказ несколько дней займёт, а у меня работа стоит». - «Ну, послушай, Знаменский, а откуда ты знаешь столько про эгрегоры? Расскажи хотя бы это. Я тоже про них читала, но как-то не верилось сначала, пока однажды с этим не столкнулась, что называется лицом к лицу». – «Скажу тебе по секрету, только никому не говори, - Знаменский перешёл на шёпот, придавая наигранной таинственности разговору. – Я их вижу!» - «В смысле, ты их видишь? Их, что, можно увидеть?» - «Можно, если знать, на что смотреть и когда. Особенно в пасмурную погоду хорошо просвечиваются, покажу потом». – «Ну, ты просто кладезь сюрпризов, Вячеславович, с тобой всё интереснее и интереснее. Почитаю ещё. Что посоветуешь?» - «В ноосфере, там всё про сны и видения, читай, подряд не ошибёшься».
     «Из ноосферы: (Читает Анна)
 
     Поезд мертвецов
 
     Я уверен, что такая история есть у каждого человека. Особенно в возрасте, когда уже ушли родители и хочется их хоть на мгновение увидеть живыми. Я пишу это не для того чтобы показать связь тонкого мира и видимого, кто понимает, то и так знает что связь эта есть. Я просто хочу ставить в память о родителях эту историю. Возможно, кто-то узнает некоторые моменты из своего опыта и ответит мне: «Да, я видел тоже самое!»
     Это было лето. Прекрасная июньская ночь. Я спал и смотрел странный сон. Будто бы я вылетел в окно, совершенно невесомый. Ни стёкла, ни рамы мне не помешали, и очутился на крыше своего дома. Дом у нас высотный, многоэтажный. Огляделся вокруг и заметил, что из каждого дома на крышу вылетают прозрачные люди. Их было так много, словно пузырей в прозрачной воде. Но некоторые пузыри почему-то застревали. Не могли сразу попасть на крышу дома. Застревали в шахтах лифтов, в лестничных пролётах, на чердаках, даже в собственных окнах. Останавливались и висели, как сомнамбулы. Ну, я понимаю переход дело необычное не сразу понимаешь, что к чему. Как я это увидел? Не знаю! Вроде как смотрел сквозь дома и видел потерявшихся. И какой-то громкий голос сказал мне прямо в уши: «Помоги им!» И я стал помогать прозрачным людям, подняться на крыши домов. Делал я это достаточно долго, настолько долго, и их было так много, что даже не знаю, помог я всем или нет. Последней была женская фигура на лестничной клетке, я её не знал (там всегда чувствуешь, знал ты этого человека или не знал). Так вот эта фигура попросила меня взять её за руку, потому что ей страшно. Я взял её за руку, и мы полетели на крышу. И как только очутились на верху, то сразу же увидели длиннющую очередь из этих прозрачных людей. Не было ей ни конца, ни краю. Ни в ту, ни в другую сторону. Но все эти люди медленно шли к восходу солнца, которое вставало на горизонте, за крышами домов. Солнце было красно-оранжевым пятном, а все фигуры в очереди бледно-серыми. Я потянул за собой прозрачную женскую фигуру, и полетел в сторону солнца. Очень быстро мы достигли края кварталов, но стояли не на самих крышах, а на какой-то невидимой дороге, шедшей прямо над крышами. Она была очень твёрдая и ровная.
     Вот начало очереди. Перед нами по обе стороны солнца две фигуры. Одна мужская (справа), другая женская (слева). Мужская фигура, с голым торсом, была одета в широкие шаровары и туфли с загнутыми носами. А женская в прозрачное платье, похожее на турецкое платье. Мужчина сказал женщине (дословно): «Первые десять человек из Турции». Женщина ему ответила: «Так и будем пускать по десять человек». Я, привыкший везде игнорировать очереди, очутился сразу перед этими двумя, держа за руку прозрачную женщину. Мужчина в шароварах загородил мне путь рукой и сказал: «Тебе ещё рано!». А мою спутницу пропустил вне очереди. Я так понял из-за того, что я её привёл. И она, прежде чем исчезнуть в солнечных лучах, обернулась и сказала мне: «Спасибо!»
     После этого «Спасибо», я тут же открыл глаза, проснулся в своей спальне и через секунду раздался телефонный звонок. Я взял трубку, и тревожный голос брата сказал, что умер отец.
     Я потом много раз перебирал в голове этот сон-видение, решая, где я помог отцу выбраться на крыши, но так и не вспомнил. Но думаю что помог. Не зря же всё это было. А в голове осталось, как правило, как догма, повторяющаяся громким голосом: «Хочешь помочь одному – помоги всем. Поможешь всем – поможешь одному». А ещё мне пришла догадка, что эти двое, встречающие и провожающие умерших, (они-то были нормальных цветов, как обычные люди) каждый раз преображаются в национальные одежды того, кого в этот момент пропускают в солнечные лучи. По-моему так и есть? Ну, чтобы не особо пугались, наверное.
     Отец помпезно пришёл через год. За два дня до своей смерти в реальности. Когда я пишу, пришёл, то имею ввиду именно это.
     У меня в реальности есть деревенский дом, который я построил своими руками. Он размерами примерно 8 на 5. Небольшой двухэтажный, кирпичный. Но в то время, как я его строил, мне параллельно снились сны, что я стою дом в каком-то другом измерении. Там тоже был участок земли, гораздо больше, чем здесь и дом получился размерами где-то 15 на 10. Первый этаж каменный, а второй деревянный с огромной стеклянной верандой, где располагалась летняя кухня. С этой веранды было видно поле, лес в далеке. Вот на этой веранде я и стоял, когда появился отец. Сон был настолько реален, что я даже не сразу понял, что я в другой мерности. Я смотрел на поле, где матушка с моей женой выкапывали из грядки какие-то корни, возможно репу или редьку с дайконом. Потом они воткнули лопаты в землю, и пошли к дому с ведёрками в руках. Я стоял наверху и мыл посуду, потом начал готовить, резать чищеную картошку на кубики. Я прекрасно видел, как матушка (она в то время ещё была жива) с женой прошли к лавочке прямо под окнами веранды, сели на неё и стали протирать корнеплоды тряпками. В том измерении была осень. Они были, тепло одеты. Мама в своём любимом зипуне. Жена в красной куртке. На соседних участках, за забором, стояли осенние жёлто- красные деревья. Листья кружились в воздухе от небольших порывов ветра. Я порезал картошку, высыпал её с доски в кастрюльку и зачем-то пошёл на другую сторону веранды посмотреть на лес вдалеке. Он тоже был разноцветный весь в осенних красках. Так я стоял и смотрел в сторону горизонта, пока не услышал за спиной какое-то шарканье. Обернулся. И вы знаете, вместе с ликованием и каким-то неизбывным счастьем в голову ворвалось смятение и сомнение. На другом конце длинного стола у входа в веранду стоял отец. Я его всего хорошо видел. Он был одет в свой любимый костюм тройка (он преподавал в институте), берет, и сверху плащ расстёгнутый. Он обычно так и ходил.  Он немного наклонился в бок, улыбнулся мне и сказал полушутливо: «Здравствуйте!» Прозвучало это примерно так: «Здрасстуте!». Он всегда так здоровался, когда появлялся неожиданно. Пока я шёл к нему раскинув руки для объятий, мой мозг судорожно придумывал какую-то легенду о том, как так могло получиться, что отец умер и вот он стоит живой. И мозг придумал: он, мозг, сообщил мне, что в больнице перепутали что-то, что вместо отца, умер кто-то другой, а потом он долго болел и мы его там потеряли, а вместо отца похоронили кого-то третьего. И вот теперь всё разрешилось, и он стоит передо мной. Я конечно мозгу не поверил, но мне было не до этого. Радость и эмоции настолько захлестнули меня, что мне стало всё равно, откуда отец появился. Главное, что он сейчас стоял передо мной, и я мог его обнять. И обнял. Почувствовал, действительно это он. И его одеколонный запах, въевшийся в костюм и плащ. Вот он родной, близкий. Он тут же мне стал рассказывать, как он добирался до деревни на автобусе, а потом шёл два километра по грунтовке. Я посмотрел на его ботинки. Они были испачканы глиной. Я позвал его к окошку, откуда было видно лавочку, где сидели со своими кореньями матушка и моя жена. Мы оба выглянули в окно, и я постучал по стеклу. Матушка и моя жена подняли головы и посмотрели наверх. Я стал показывать рукой на отца и махать им, чтобы они поднимались скорей наверх. Моя жена всплеснула руками и, бросив коренья, побежала к лестнице, ведущей на верхнюю веранду. А мать повела себя странно. Я видел как на её лице отразился ужас и вместо того чтобы последовать за моей женой он схватила свою клюку и быстро, без оглядки пошла обратно в поле. Я вдруг почувствовал, как ей страшно.
     Жена вбежала на веранду и с возгласами: «Вячеслав Александрович вернулся!» Бросилась его обнимать. Так мы вместе какое-то время стояли и обнимали его, а он обнимал нас. И вдруг неожиданно мои руки провалились в пустоту, и я понял, что обнимаю пустоту, но я уже просыпался. В этом измерении отца не было.
     В любом случае я благодарен тем, кто устроил эту встречу. Это было что-то незабываемое и очень реальное. Там за стеной сознания есть ещё мир и там всё может быть по-другому.
     С матушкой было несколько иначе. Она умерла через год и 2 месяца после отца. Да, я ей рассказывал этот сон-видение. Рассказал всё, кроме того, как она убежала и не захотела свидеться с мужем. Она молча отреагировала на мой рассказ. Видимо была не готова умереть и очень этого боялась. Ну, не очень-то приятно знать, что там, рядом с могилой мужа тебя тоже ждёт кусочек земли, специально для тебя оставленный.
     Что научного я вынес из этого видения? Я окончательно понял, что мозг может переносить нас куда угодно, создавать любые миры, и он же является нашим защитником. Как он старательно пытался обосновать появление отца, что я даже засомневался, что мой мозг – это мой мозг. Словно кто-то второй, а то и третий разговаривал со мной, обманывал меня, чтобы я не получил шок. В нашей же башке всё должно быть логично, говорит нам социум, говорят нам технари, захватившие видимый мир. А мир не логичен, он эмоционален и изменчив, иногда неожиданно и без всяких оснований. Мир не техничен, он хаотически гуманитарен. А наш мозг защищает таких вот беспросветных дураков, настроенных на логику, от стресса. Смешно, ей Богу! Ну, ладно, наверняка эти ощущения знакомы не только мне.
     Так вот про матушку. За год до её смерти я видел яркое сон-видение. Вот оно. Я ехал в автобусе. Знаете, раньше были такие, где у шофёра была ручка для открывания одной единственной двери спереди. Такой автобус-будка с носом для мотора. Вот я на таком еду по деревенской местности. Вернее вдоль кукурузного поля. Кукуруза высокая. На улице жара, яркое солнце, разгорается новый день, но ещё утро. С другой стороны дороги помидорные поля там люди собирают красные плоды в ящики в основном женщины в косынках. Автобус останавливается на развилке дорог, где кукурузное поле расступается, и я вижу хаты мазанки и очеретовые крыши, пирамидальные тополя. Шофёр открывает дверь ручкой и в автобус со мехом и шутками заходят девушки тоже в косынках с вёдрами перевязанными поверх марлей. Слышу разговоры: «Валю, шож ты зробыла, натупила мини на бошмак!» - Девушка смеётся. Валя отвечает: «Шо, ты як телица на доики свои копыта расставыла!» Все смеются. Рассаживаются по местам. Валя садится ко мне. «А вы до кого идете?» - Спрашивает она меня. Я теряюсь! И так в не очень знакомой обстановке. Да ещё на украинском разговаривают (балакают). Судорожно вспоминаю, как звали моего деда. «Отвечаю по-русски: «До деда Павла, еду». «Тю, - говорит Валя, - Так это ж мой батьку!» Я поворачиваюсь к Вале, и вдруг сердце моё ёкает так сильно, что аж страшно делается. Я узнаю свою мать. Она такая же на ранних чёрно-белых фото. Красивая. Похожа на Любовь Орлову. «А вы родственник?» - Снова спрашивает Валя. Я теряюсь. Это вообще для меня полный улёт в такое попасть!!! Говорю: «Родственник». Все разговор слышат и начинают смеяться. Слышу слова: «Валю, яки у тебя родственники гарни. Мини тут жениха треба!» Все смеются. Валя меня снова спрашивает: «А вы откуды приихалы?». Я говорю: «Издалека». А она опять спрашивает: «А у вас там грыбы е, а то батьку сильно грыбы любит. А у нас толики не растут – жарко для них» «Растут, - отвечаю я, - с августа начинаем собирать и весь сентябрь». «А грузди есть?» - Спрашивает Валя. Я говорю: «Конечно, есть. Если лето влажное, то и с августа расти начинают». Тут автобус остановился и все засобирались к выходу. Последней выходила Валя. Повернулась, посмотрела на меня, надела своё ведро на локоток. «Значит, грузди будут в августе», - сказа она негромко и вышла. Помахала мне рукой, когда автобус поехал дальше.
     Я проснулся весь в мыле, можно и так сказать. Увидеть молодую мать! Да ещё вместе с ней ехать на дойку к ферме. Ну, высший пилотаж. Быстрее стал искать, что значат последние сказанные слова: «Грузди будут в августе». И нашёл. Когда во сне упоминают грузди – это означает расплата за труды. Но я сразу понял, какая расплата, и просто ждал этого августа. Потому что там смерть не считается смертью, а наоборот воздаянием за труды земные. Так и получилось. В середине августа мать ушла.
Что я вынес для себя из этого видения? А то, что тонкий мир общается с нами образами, может не всегда понятными сразу, но вполне доступными. И всегда всё можно расшифровать и понять. Замете, не формулами и не алгебраическими вычислениями, а именно образами. Поэтому для большинства технарей, которые захватили видимый мир, сны это полная чушь. Хотя всё совсем наоборот.
     Вот мы и подошли к поезду мертвецов. Я не знаю почему, но он ездит всегда с севера на юг. Я лично был на нём всего два раза и оба раза, потом попадал в больницу, но выжил. Поэтому сразу скажу, если вы во сне стоите на перроне и видите в вагоне ваших родственников, не садитесь в этот поезд. Даже если они вас будут звать туда. У всех может быть по-разному. Вместо поезда может быть автобус или машина или ещё что-нибудь, не садитесь не под каким предлогом. Это опасно! Если вам сниться, что вы уже там сидите, то когда выйдите из сна обязательно обследуйтесь в больнице, обратите внимание на своё здоровье.
     Так вот, еду я уже в поезде. Прохожу вагоны один за другим. Мертвецы такие синеватые с белым, а кто ещё не умер, а только при смерти, у тех на груди такая жёлто-оранжевая дымка витает. Знаю, что сел в Рыбинске, а поезд идёт к Москве. Иду из вагона в вагон по ходу движения рассматриваю людей. Вижу, в одном из плацкартов сидят мои родители. Сажусь рядом. Спрашиваю как дела. Отец меня сразу узнал. Стал отвечать: «Всё нормально, вот катаемся». А мать ни слова не произнесла, словно во сне в каком-то находилась. Только смотрела удивлённо всё время. Тут мне мысль и пришла странная в своём роде. А что если их на нашей остановке с собой забрать. Глупо конечно, но ведь не знаешь, что ожидать от провидения. А вдруг получится. Пошёл, спросил у проводницы, будет ли остановка в Ярославле. «Будет, - сказала проводница, - мы там людей будем забирать». Спросил ещё у родителей: «Вы со мной выйдите?" "Конечно, - говорит отец, обязательно выйдем». Дождался остановки, и мы с родителями вышли на перрон. Никто нас не остановил и не ловил. Вокзал как вокзал обычный. Ничего в нём потустороннего не было. Люди ходят с чемоданами и сумками. Прошли сквозь вокзал и на проверочном пункте, где полиция сумки проверяет, нас тоже не остановили. Я и думаю уже: «Неужели так всё просто! Нужно только с поезда сойти!» Мать и отец идут следом за мной, будто и не умирали вовсе так всё по обыденному. Вышли на привокзальную площадь. Там автобусы стоят. Но автобусы не обычные, а все в огоньках, наряженные, словно на праздник. Иллюминация светодиодная на них приделана. Подходим к автобусу, а кондукторша говорит мне, нужно у водителя билеты купить. Мы идём втроём к водителю. Он окошечко открывает. Я протягиваю ему деньги. А он мне протягивает билет. Я говорю: «Мне три билета». А он смотрит так подозрительно и отвечает: «Могу продать только один». И тут я вдруг ощутил, что сном после этого его ответа уже управляю не я. Кто не знаю. Но я это явно ощутил. Что-такое бескомпромиссное появилось вокруг, с чем не поспоришь. Я говорю водителю: «Так автобус же пустой! Почему один билет?» А он снова повторяет как заведённый: «Могу продать только один билет». Я смотрю на родителей. Отец разводит руками, он всегда так делал, когда безвыходная ситуация. А мать, наконец-то очнулась, и трагично покачала головой и губы поджала, будто обиделась, она всегда так делала в таких непонятных ситуациях.
     Тут я проснулся.
Что я вынес из этого сна. Только этот билет, который меня спас в больнице. Значит, для меня жизнь продолжается. А отец у меня, кстати, похож на артиста Тихонова, прям одно и то же лицо.
06.03.2024».
    
Когда Знаменский закончил печатать, то сразу увидел, что Анна, выронив из рук читалку, мирно спит на кровати. Тогда он, стараясь больше не шуметь, выключил свет и тихо лёг рядом.
   
19.04.2026 г. Б. В.
 
(продолжение следует)
 
 
 
 
 
 
 

 
 

 
 
 
 
 
 
 
 
 

 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Свидетельство о публикации №15507 от 19.04.2026 в 22:47:22

Войдите или зарегистрируйтесь что бы оставить отзыв.

Еще никто не оставил отзыв к этому произведению.